Бродский... как жил и что любил знаменитый поэт

Любимый жест Бродского, когда он был в хорошем настроении. Иосиф Александрович Бродский (1940–1996) - русский и американский поэт, эссеист, драматург, переводчик и педагог. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года, поэт-лауреат США в 1991–1992 годах.

24 мая 1940 года родился Иосиф Бродский. Поэт был заядлым курильщиком и кофеманом, любил выпить, хорошо поесть и жить не мог без кошек и женщин.

Иосиф Бродский родился в 1940 году в Ленинграде еще до войны. Он жил в эвакуации, в восьмом классе бросил школу, сменил с десяток профессий, принадлежал кругу «ахматовских сирот» (так называли ленинградских поэтов, над которыми уже пожилая Ахматова взяла негласное менторство), за «тунеядство» был отправлен в ссылку в деревню Норинскую Архангельской области. В 1972 году Бродский уехал из СССР: сначала улетел в Вену, а потом, при поддержке семьи американских издателей Профферов, обосновался в США. Там, не без помощи своих друзей, неизвестный в Америке поэт добился права преподавать в нескольких университетах и публиковаться в ведущих мировых изданиях. В 1987 году он получил Нобелевскую премию по литературе «за всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и страстностью поэзии». На этом пути сроком почти 30 лет из родительских «полутора комнат» в собственную квартиру в Гринвич-Виллидж жизнь Бродского менялась до неузнаваемости, однако его интересы и привычки - по крайней мере, большая их часть - остались неизменны вплоть до самой смерти поэта в 1996 году.

Кофе и сигареты

Кофе был главным напитком в жизни Бродского, и к его приготовлению он, по словам знакомых, всегда относился «свято». В США поэт каждое утро начинал с кружки «невероятно сильного» (по американским меркам) двойного эспрессо, после чего обязательно закуривал дорогую сигарету, предварительно отрезав у нее фильтр (иначе Бродский не курил). Разливание эспрессо иногда казалось бесконечным. Примечательно, что пить кофе - как и курить - поэту было запрещено по состоянию здоровья: за свою жизнь Бродский перенес три инфаркта и операцию на открытом сердце. Однако предписания врачей он игнорировал, поскольку «без сигареты» не видел смысла «вставать с утра». На парах Бродский также всегда появлялся с кружкой кофе в руках и безостановочно курил, чего университетские правила, конечно, не разрешали.

После табачной марки Marlboro и операции на сердце в 1978 году, многие почитатели поэта заметили, что он перешёл на новые сигареты – Merit.

Алкоголь

По воспоминаниям друзей, ни «алкоголиком», ни «пьяницей» Бродский не был и даже похмельем «не страдал», хотя «выпить мог много». Пить поэт предпочитал водку (ее он называл «лучшим» из напитков) и виски «Бушмилс», который, в отличие от большинства других сортов, делают из пшеницы, а не из ячменя. При этом поэт категорически не переносил вина, в котором, по его мнению, «содержалась вредная для сосудов смола», что для страдающего заболеванием сердца Бродского было существенным недостатком (по другим свидетельствам, от вина нобелевского лауреата просто мучила изжога). Со своими американскими учениками поэт вне лекций встречался преимущественно в барах «Вудбридж» или «Федора» (они находились прямо напротив кампуса).

Существует миф, что в гроб к Бродскому положили бутылку его любимого виски. Это миф, хотя выпить крепкого Бродский действительно любил. Он не пил так много, как Хэмингуэй или Ерофеев. Но грамм триста–четыреста водки за вечер выпивал запросто, в удовольствие. Даже в последний вечер, за ужином Иосиф выпил почти пол–бутылки шведской водки Absolut. Впрочем, никто не знал, что этот вечер последний.

Бродский, еще живя в Ленинграде, решил для себя, что любит виски. Старался соответствовать выбранному вкусу, заказывая приезжим иностранцам именно виски. Но обращался с напитком совсем не так, как положено. Вот вам показательная история)).

Близкая подруга Бродского Фейт Вигзелл привезла из Лондона большую бутылку виски. И вручила ее Бродскому и Найману. Далее цитата:

«Произошло нечто совершенно ужасное с моей точки зрения: они вдвоем выпили за вечер всю бутылку. Я была абсолютно потрясена. Я их спрашивала: почему вы выпили всю бутылку? Они только пожимали плечами».

Еда

Больше всего, по словам поэта Льва Лосева, Бродский любил простую еду из советского прошлого: «котлеты», «борщ», «винегрет» и «пельмени». Среди иностранных блюд предпочтение отдавал азиатской кухне. «Похожий на вокзал» китайский ресторан Silver Palace в Чайнатауне был, по воспоминаниям Александра Гениса, одним из любимых мест поэта - скорее всего, потому, что там любимых «пельменей» было «несколько десятков, если не сотен видов». Лосев вспоминает, что «под конец трапезы» на столе возвышалась горка из 12-15 «маленьких тарелочек из-под пельменей» стоимостью два-три доллара каждая.

Вопрос «где есть?» для Бродского всю жизнь стоял остро. Отвечал он на него по-разному. Если в ленинградский период поэт из боязни показаться «бедным» предпочитал «шашлычные», «рюмочные» и «пельменные», то уже после вынужденной эмиграции почти не вылезал из ресторанов: «Чем дороже место, тем охотнее он туда шел» - замечал друг нобелевского лауреата, поэт Евгений Рейн. К концу жизни Бродский так полюбил рестораны, что даже вложил значительную часть своих «нобелевских» денег в один из них - культовый "Русский самовар" Романа Каплана. В 2018 году, через 32 года после основания, заведение обанкротилось. По воспоминаниям посетителей, там всегда были хорошая музыка и «много водки».

Женщины

Одной из главных женщин в жизни поэта была художница Марина Басманова, с которой они познакомились в 1962 году. Отношения были сложными, а постоянные конфликты приводили к демонстративным попыткам Бродского свести счеты с жизнью (после их ссор он регулярно заявлялся к своим друзьям со «свежими окровавленными бинтами на запястьях»). Тем не менее в браке они прожили пять лет, у них родился сын Андрей. В 1964-м отношения прекратились: девушка изменила поэту с его другом Дмитрием Бобышевым. Следующая большая любовь случилась у Бродского только в девяностых, когда его будущая жена и мать его единственной дочери, двадцатилетняя студентка Мария Соццани, пришла послушать одну из лекций нобелевского лауреата.
В промежутке же между 1965 и 1990 годами поэт славился своими романтическими похождениями.

Бродский был популярен у женщин, но обращался с ними не лучшим образом. О его повадках «альфа-самца» и излишней навязчивости говорила, например, помогавшая поэту освоиться в Венеции профессор славистики Мариолина Дориа де Дзулиани. Она вспоминала, как Бродский кричал под окнами ее дома «неприличные слова», пугая тем самым соседей, и то и дело говорил о своем желании «овладеть» итальянкой, которая к тому моменту была замужем и растила двоих детей. Жажда «овладевать» всеми подряд ослабла у поэта лишь с возрастом.

Бродский и Мария Соццани. По общему мнению, он обожал родившуюся в 1993 году дочь и поражался «чуду детства». Кажется, это его самого удивляло.

Машина

По воспоминаниям коллег Бродского из Новой Англии, свою машину он буквально «обожал». Это был «старый, старый, старый» темно-кремовый «мерседес» 1972 года выпуска - единственная материальная вещь, к которой поэт был привязан. Похоже, машина была единственным предметом, к которому Бродский сильно привязался. Друзья считают, что вообще «материальное» его не занимало. Хотя преференции у Бродского все-таки были. Предпочитал дорогие вельветовые или твидовые пиджаки. Гамма цветов - от оливкового до ржавого. Часто носил галстук.

Несмотря на постоянные поломки, он отказывался менять его на автомобиль новее. Некоторые знакомые Бродского объясняли это сакральностью покупки: машина появилась у него в год приезда в США и была важным маркером жизненных изменений. При этом водил Бродский, по словам очевидцев, «ужасно»: «При ограничении скорости в 65 миль легко делал 90. Он ни разу не попадал в серьезные аварии, но уплатил полиции бессчетное количество штрафов. Некоторые друзья подозревали, что он вообще читает за рулем, хотя сам Бродский это отрицал». В одной из местных газет в 1994 году даже была новость о задержании нобелевского лауреата за превышение скорости:
5 мая 94-го года местная газета поместила следующую информацию в разделе «Происшествия»: «Амхерст. Джозеф Бродский, 53 лет, проживающий по адресу Вудбридж-авеню, 40, в Саут-Хэдли, был арестован во вторник в 8.25 вечера на Саут-Плезант-стрит. Ему предъявлено обвинение в превышении скорости».

Бродский и его любимый Мерседес. Бродский обожал свою машину. Иногда зимой он оставлял ее в Саут-Хэдли на попечении Эдвины Круз. В этих случаях часто звонил из Нью-Йорка: «Как поживает моя машина?» Основания беспокоиться у него были: «мерседес» 1972 года выпуска часто ломался. Бродский ни за что не хотел поменять его на новый автомобиль, хотя частые визиты в гараж стоили ему пропасть денег.

Кошки

Кошки занимают особое место в биографии Бродского. Еще в детстве поэт ласково звал маму «кисой» (хотя она этого и не любила) и подолгу мурчал вместе с отцом, на двоих изображая «большого» и «маленького» котов: «"Мяу",  "мур-мяу" или “мур-мур-мяу" покрывали существенную часть нашего эмоционального спектра: одобрение, сомнение, безразличие, резиньяцию, доверие» - вспоминал он. Даже распевная интонация, с которой Бродский читает свои и чужие стихотворения на сохранившихся записях, кажется, тяготеет к мяуканью. Анна Ахматова также сравнивала его с упитанным соседским котом по кличке Глюк, которого сам поэт называл исключительно «пушистой прелестью», замечая, что в следующей жизни с радостью родился бы котом.

Сам поэт объяснял любовь к кошкам их «грациозностью», по сравнению с которой даже женская красота в лучших ее проявлениях кажется «неуклюжей». Бродский также шутил, что его восхищает способность кошек игнорировать «телевизионное изображение», и это их умение неплохо было бы «прививать населению».

В этом смысле Бродскому, действительно, больше других городов подходила Венеция - по его собственным словам, «в высшей степени кошачий город», где мраморные львы (тоже, в общем, коты) подстерегают туриста почти на каждом шагу.

Последнего - и самого важного, кота Бродского звали Миссисипи. Бело-рыжий любимец нобелевского лауреата, за которым во время его охоты на белок Бродский любил наблюдать из окна своего дома в штате Массачусетс, в конечном итоге пережил своего хозяина. Долгое время кот продолжал спать на письменном столе Бродского в его нью-йоркской квартире, прямо поверх разложенных на нем рукописей. Согнать Миссисипи оттуда не решались ни домашние, ни друг и биограф почившего Лев Лосев. По его словам, «кот имел больше прав на эти бумаги», чем кто бы то ни было.

Эдвина Круз помнит, что он часто заканчивал телефонный разговор так: «Мяу-мяу!»

Кабинет Бродского в Саут Хедли (штат Мичиган) и современная экспозиция в музее Анны Ахматовой (Санкт-Петербург).

Дом

Дом под номером 40 на Вудбридж-авеню находится примерно в полукилометре от колледжа. Он был построен двести пятьдесят лет назад - в середине восемнадцатого века; по российскому счету - во времена Елизаветы и Екатерины. В этом смысле он ровесник ансамблей Росси.
Квартира Бродского занимает половину здания. Дом белый, дощатый, с черными ставнями - стандартный для Новой Англии. Окна выходят на запад, но солнца даже на закате не видно, потому что кругом густая роща - высокие сосны и клены. В роще пропасть белок, изредка залетают вороны.
Бродский нежно любил свой дом. Обычно на все расспросы он лаконично отвечал, что здесь ему хорошо работается. Действительно, общение съедало слишком много времени в Нью-Йорке, на Мортон-стрит. Однако было и еще одно - и, может быть, главное - обстоятельство, которое сделалось очевидным только много позже.
Почти каждый год, в конце зимы или начале весны, Бродский проводил вечер поэзии в Маунт-Холиоке, в одной из старинных аудиторий с дубовыми панелями и крепостными балками на потолке. Через несколько лет зал стал наполняться до отказа. Для Америки это немалое достижение; здесь поэзию на стадионах никогда не читали.

Бродский не признавал компьютеров. В доме на Вудбридж было три пишущих машинки. Что неизменно с удивлением отмечали гости — механических. Работал в основном на кухне. Кухня была сердцем дома. Рано или поздно гости перебирались сюда. Садились на высокие, как в баре, стулья. Дом на Вудбридж был уютен и удобен для хозяина. По всей вероятности, Бродский специально культивировал в нем некоторое комфортное запустение. Джо Эллис сравнивает дом Бродского с «амбаром». Свен Биркертс называет его обиталище «берлогой». Мэри-Джо Салтер деликатно именует его «жилищем аспиранта».

Разумеется, у Бродского была возможность преобразовать «жилище аспиранта» в «жилище профессора». Квартира Бродского занимала только половину дома. Однако когда ему предлагали занять весь, он неизменно отказывался:

«Мне нравится этот объем».

По русской привычке, зимой Бродский протапливал квартиру до духоты - Джо Эллис утверждает, что до 100 градусов по Фаренгейту (38 по Цельсию). Очевидно, ему нравилось жить в привычном - почти питерском - климате (и объеме) - на улице и дома.

Друзья занимали привилегированную нишу в его жизни. «Всегда пытался помочь друзьям». «Абсолютно не эгоистичен». «То и дело звонил и просил помочь кому-то, даже если человек был нестоящий».

Студенты

Его курсы были либо о русской поэзии в переводах, либо об англоязычной поэзии, один из самых популярных - «Лирическая поэзия» - о Харди, Одене, Фросте.

Бродский воспринимал преподавание необычайно серьезно. Разумеется, это не означало, что он следовал американской академической рутине. Очень часто мысль обсудить некое стихотворение приходила ему в голову прямо перед классом, и он начинал срочно обходить офисы соседей в поисках томика Мандельштама или Цветаевой. Каждый год книжный магазин колледжа лихорадило. Бродский никогда не заказывал книг для своих курсов загодя и в первый день занятий невинно спрашивал:

«Оден у всех есть?»

Разумеется, никаких конспектов или даже плана лекций у Бродского не имелось. Не имелось и тематических разработок (в принципе немыслимая в американском вузе вещь, где тематические разработки - многостраничные силлабусы - раздаются студентам в первый же день). Бродский же просто предъявлял листок бумаги с именами поэтов и названиями текстов. Класс начинался с разбора какого-либо стихотворения. Бродский увлекался и начинал говорить сам, превращая семинар в лекцию.

Причем почти всегда отклонялся от темы и уходил далеко в сторону. В итоге он редко успевал разобрать больше восьми-двенадцати строк и в конце занятия заключал:

«Ну, мальчики и девочки, я не виноват. Поэзию нельзя торопить».

Его бывшие студенты утверждают, что из подобных разговоров постепенно рождались его эссе. Студентов смущал поток ассоциаций, но они признавали, что «каждый раз двадцать минут были чистым золотом». Впрочем, своя система у Бродского все же была. К каждому классу студенты должны были выучить наизусть одно стихотворение. Придя в класс, писали контрольную - записывали выученный текст и сдавали Бродскому. Ошибка в знаке препинания - например, точка вместо точки с запятой - считалась серьезной.

Каждый курс преподавался дважды в неделю - два раза по семьдесят пять минут. В семестре тринадцать недель - следовательно, к концу курса каждый студент обязан был освоить или хотя бы выучить не менее двадцати пяти текстов.

Каждый год Бродский повторял одно и то же:

«Не думайте об отметках. Что бы вы ни делали, я все равно поставлю вам четыре с плюсом».

Многих студентов невероятно раздражало, что Бродский неизменно обращался к классу так: «Мальчики и девочки». «Не могу же я обращаться к вам: «Мужчины и женщины»!» — парировал он.

Еще больше студентов обижало то, что Бродский не сдерживал своего неподдельного изумления при виде их невежества. В результате после нескольких первых занятий класс Бродского сильно редел. За все это, вместе взятое - курение, незаказанные книги, требовательность, неизменную четверку с плюсом, студенты его либо любили, либо ненавидели.

Надо сказать, что и Бродский, в свою очередь, тоже испытывал сильные эмоции. Его приводило в ужас действительно кошмарное невежество молодежи. Однажды выяснилось, что никто в классе не читал Овидия.

«Боже мой, - вздохнул Бродский, - как вас обманули!»

P.S.

Иосиф Бродский:

«Основная трагедия русской политической и общественной жизни заключается в колоссальном неуважении человека к человеку. В общем, если угодно, в презрении. Это обосновано до известной степени теми десятилетиями, если не столетиями, всеобщего унижения, когда на другого человека смотришь как на вполне заменимую и случайную вещь. То есть он может быть тебе дорог, но, в конце концов, у тебя такое глубоко внутри запрятанное ощущение, что - да кто он такой? Самое чудовищное последствие тоталитарной системы, которое у нас было, которое у нас царило является именно полный цинизм или, если угодно, нигилизм общественного сознания. И это то положение, в котором мы оказались. И, по-моему, может быть, я думаю, было бы разумно попытаться несколько изменить общественный климат. На протяжении, в течение этого столетия русскому человеку выпало такое, ни одному народу (ну, может быть, китайцам досталось больше), населяющему, в общем, северную часть Евразии, не выпадало. Мы увидели абсолютно голую основу жизни. Нас раздели и разули и выставили, в общем, на колоссальный экзистенциальный холод. И я думаю, что результатом этого не должна быть ирония, результатом этого должно быть взаимное сострадание. И этого я не вижу, я не вижу ни в политической жизни выраженным, я не вижу этого в культуре. То есть и это тем горше, особенно когда это касается культуры, потому что, в общем, происходит такое…самый главный человек в обществе это человек более или менее остроумный и издевающийся. И это мне колоссально не нравится. Я думаю, что если мы будем следовать тем указаниям или предложениям, которые на сегодняшний день доминируют в сознании, как интеллектуальной части населения, так и неинтеллектуальной, я думаю, что мы можем кончить потерей общества. То есть это будет, в общем, что каждый сам за себя. Такая волчья вещь.»

На этом всё, спасибо, что дочитали эту статью до конца, оставляйте Ваши комментарии и если Вам было интересно, то подписывайтесь на мой канал.