Смотрю на ладони, и вроде бы вижу, как иногда на них появляются морщины. Мерещится или нет, но тогда вспоминаю, как старик мой и сам частенько любовался своими нелепыми короткими ручонками.
Кстати, он периодически заставлял меня есть. Утром, днем, вечером и ночью. Ну как есть, глотать пищу, несмотря на то, что у меня не было желудка, чтобы её переварить, и кишечника, чтобы вернуть положенное обратно, миру.
Но я глотал кусок за куском, хотя не видел в этом никакого смысла, - мне бы хоть вкус почувствовать, порадоваться немного... но что почувствуешь без языка, верно?
Особенно много старик заставлял есть меня на ночь глядя.
- Добрый мужик на ночь не пожрамши - что медведь, завалившийся на зиму спать голодным, - приговаривал Мурава (так звали старика) частенько. - Ты давай, на буженинку налегай, а то одни кости да хрящи, хоть за лопату берись, да за хату копать...
Я не спорил, но старику эта моя покорность будто бы совсем не нравилась. Бывало даже, хлебнет лишней бражки, когда уже за окном темно, и расхрабряется понемногу, начинает меня поучать, да о прошлом спрашивать.
А я что отвечу - языка то нет. Ну Мурава побурчит-побурчит, да забудется, бормоча, до самого полудня прямо так, сидя за столом. Хотя нет, просыпался он всегда всё же на кушетке - относил я его туда; благо, тщедушный дедок был маленьким и сухим, будто листик.
- Ты давайть крепни, сынок, - сказал он мне в один день, перед тем как уйти из дома по своим делам. Он так делал каждые два-три дня. - Мне ведь не пятнадцать годков... ты всё к беглому возрасту, а ближе. Бушь помогать мне...
Что ж, после я проглатывал пищи вдвое больше, даже принимался порой ходить по дому, будто бы разминаясь, но ничего не менялось, и Мурава дивился мне все больше.
Ну а я был спокоен. С чего бы кости обрасти мясом? Ведь такого не бывает, чтобы мертвец возвращался к жизни.