Однажды, уезжая из Города, Янка потеряла кошелек. То ли вытащил кто, то ли сам из неплотно застёгнутого рюкзака выпал — сейчас уж не разберёшь. Заметила пропажу только в привокзальной кофейне, когда собралась оплатить свой латте. Билет, по счастью, был куплен заранее, телефон тоже никуда не делся. А за прилавком оказалась настолько добросердечная женщина, что «Просто возьмите этот кофе и не переживайте, всё будет хорошо».
Думала, что Город этот переходный. «Проездом тут» — так в нём частенько говорят, и Янка говорила: «Я только на пару недель». Хотела пятак оставить местным божествам в качестве символического подношения — суеверной благодарности за всё, что было и чего не было. Считала, что это правильно. Честно. Хороший всё-таки Город.
Однако к человеческим убеждениям Мироздание по большей части равнодушно, оно плетёт свой собственный узор. Оттого, вернувшись сюда несколько лет спустя, Яна решила старые обиды не вспоминать.
Решила: пропадать — пропадом, начинать новую жизнь — с чистого листа.
Вернуться в ту же кофейню — как в точку обратного отсчёта — минутная блажь, недостойная взрослого человека. Разве что если прикрыться набившим оскомину «закрытием гештальта», проворонив половину смыслов... Бариста, конечно, сменился. Наверняка не раз. Вместо полнолицей дамы средних лет с потрепанным маникюром — молоденькая студентка в клетчатой рубашке. Оно и неудивительно: в таких местах не задерживаются. На вокзальных площадях сумятица встреч и расставаний положена по определению, независимо от сезонов и личных предпочтений перемещающихся.
Вся прочая реальность заточена на то, чтобы пристраивать хаотичные частицы. Город же, тому обычно способствующий, был настолько своеволен и стар, что всякие проекты метро боялись его густо застроенного тела, как бумага — огня. Он выбелился солнцем и насквозь пропах фруктами. Отчаянно вожделел лишь одного: чтобы время застыло, зациклилось вечным летом, цветением и торговками с лотками абрикосов. Сладковатый аромат местами перебивал даже пары бензина.
Одна беда: Город недолюбливал автомобили — его тонкие улочки просто не предназначались для такого потока. И люди придумали трамваи. Новшество пришлось Городу по душе, и рельсы, как нервы, пронзили плоскость его земли, концентрируя вокруг себя самую чувствительную жизнь.
С течением лет трамвайные пути украсились особым глянцевым блеском. Яна долго рассматривала их, словно надеясь отыскать там, как в стеклянном шаре, нужные сейчас ответы: как быть, как жить, куда дальше? И в этот момент к остановке подкатился бодрый вагончик, призывно распахнувший тяжёлые створки дверей.
Янка забралась внутрь и, когда трамвай тронулся, отчётливо ощутила, как слетает прежняя шкурка, остаётся позади, растворяется в потоке шагов, металла и голосов.
«Вокзалы, — размышляла она, рассеянно оглядывая наполнившийся солнцем салон, — это места, где сходятся почти все дороги и пути. Стало быть, вверила себя в надёжные руки. Город, благослови…»
***
— Говорили, что встретиться с этим чудаком — к удаче. Если ты творческий. Даже пусть на чуть-чуть считаешь себя таким. Говорили, что центральные улицы для него неприступны. Слишком много, дескать, там потерял, не прощают такое. А он простил. Но вернуться, увы, не смог, поэтому... Каждому благодарен, кто принесёт ему кусочек родного места. Хоть камешек, хоть лист дерева, неважно.
Тихо потрескивал костер. Они сидели вокруг, молодые и внимательные, готовые, казалось, поверить во что угодно. Положенная взрослость осталась в городе вместе с делами. Хмель выходных брал своё.
— Много чего говорили. Но главное, в чём все сходятся: он всю жизнь искал красоту. Какие картины мужик писал! Будто вечно влюбленный. При этом край родной не покидал никогда.
— Потому и в призраки заделался?
— А чёрт его знает. Просто в какой-то момент по окраинам поползли слухи. Вроде как людей на улицах иногда останавливает дядя в старомодном костюме. В мастерскую какую-то свою тащит, вопросы странные задаёт... Все мы прекрасно понимаем, чем дело кончилось. Но бравые товарищи в форме никого не нашли. Никаких зацепок.
Денис драматично умолк, оглядывая благодатных слушателей. Оля давно перестала хрустеть чипсами, Женька так и замер с полувскрытой банкой энергетика. Сеня ткнул его в бок, и по берегу покатилось звучное «Пш-ш-ш».
— И что дальше? — Яна зябко поежилась на сыром ветру. Пламя костра дрогнуло, дрогнули с ним и разномастные тени.
— Ничего, в общем, — рассказчик пожал плечами. — Байка эта одно время среди учеников местной художки гуляла, но дети есть дети. Дальше не пошло.
— Забыли, — Ольга немного нервно усмехнулась. — Так часто бывает. Нашли новую страшилку, менее романтичную. Например, я слышала про людоеда в виде потерянного трамвая. Рассказать?
— Жалко художника, — пробормотала Яна, подтянув к себе кружку с чаем. На тёмной глади плясали разноцветные огоньки. В этот раз для гирлянд взяли намного больше батареек.
— А чего? Тоже хочешь быть нарисованной? — ехидно смеясь, кто-то из парней поворошил угли. В потяжелевших сумерках искажалась не только видимость, голоса тоже звучали глуше.
— Не в этом дело, — Янка насупилась. — Сдалась я ему? Вон, Ольку любой за радость нарисует. Ещё и приплатит сверху. Я о другом: грустно, когда нет возможности вернуться домой и о тебе забывают. Призрак ведь может отличить, откуда подарок, значит, это для него важно. А вдруг ему помощь нужна? А вы смеетесь.
Она сказала это столь колко, что повисло неловкое молчание. Шуршали по песку волны.
— Да это ж такое, ну... Не всерьёз.
Походный чайник закипел вновь. Тему быстро сменили. Однако легенда о художнике накрепко засела в голове Янки. Настолько основательно, что Денис почти не удивился, когда несколькими днями позже она позвонила и предложила прогуляться. Потому что место, куда якобы не мог вернуться призрак, являло собой застроенное его нынешним местом работы пепелище.
Что для хорошей подруги не сделаешь? Пришлось снова тряхнуть архивы.
— Когда-то, — рассказывал он, — здесь, на пересечении улиц, была художественная мастерская. Вместо нашего музея. Дом владельцу по наследству достался, но, вопреки семейным ожиданиям, оказался связан с искусством.
— Выставки?
— И они тоже. Для общественной, так сказать, деятельности. Дядя тут же рисовал, тут же представлялся и тут же спал, на втором этаже. Но однажды связался не с теми. То ли дорогу местным бандитам перешёл, то ли с кем-то из влиятельных лиц рассорился... Неизвестно толком. Есть только два задокументированных случая поджога. При первом никто не пострадал, но куча полотен и документов исчезла в огне, помимо прочего.
— Жутко это...
Денис вздохнул.
— Согласен. Только худшее впереди было. Вроде как дом даже не успели повторно отстроить, как снова подожгли. И на этот раз нашему лирическому герою не повезло. По официальной версии, он спал после пирушки и не заметил дыма. Они там продвижение одного из «птенцов» отмечали, несмотря на разруху. Но по итогу в доме остался он один. Что странно. Вообще в этом деле много несуразностей.
Яна слушала. Хмурилась, изучала асфальт под ногами и невольно вспоминала оставшиеся в прошлом будни «странствующего фотографа». Как часто реальность загоняет в угол мечты? Судьба? Или набор нелепых случайностей? Неведомо.
А мир — и тогда, и сейчас — продолжал смеяться фоном, переливаясь тысячью фонтанных брызг и солнечных зайчиков в листьях клёнов. Голос Дениса таял между них картинками прошлого. Отделить своё от чужого получалось с трудом.
— Несмотря ни на что, мне кажется, это был хороший человек. Красота, считал он, практически универсальна и не зависит от эпох. Как любовь. Просто надо научиться душой смотреть и ей верить...
***
Строго говоря, окраинами это называли приезжие, для местных-то — обычный промышленный район, такая же часть Города, только поновее. Там гнездились торговые центры и укомплектованные по последнему слову градостроительных норм жилые кварталы. Привлекающие скорее ценой, чем транспортными развязками. С ними обычно бывало туго.
Где тут мог прогуливаться призрак, Янка не представляла. Да и вспомнила об этом, лишь когда пришла пора возвращаться домой. Сама бы сюда ни за что не сунулась. Но отказать в помощи Маринушке — первой подруге на пути кардинальных перемен — казалось немыслимым. И вот шагали они под руку, выискивая вожделенную остановку.
Густые, пряные сумерки выкатывались на улицу всей своей терпкостью и стрёкотом цикад. Аккуратный скверик отчаянно пытался создать иллюзию защищённости с помощью деревьев и кустов. Сил ему явно недоставало.
— Две взрослые тётки, — бубнила Марина, — не девушки, именно тётки, так звучит солиднее. Ну чего нам бояться, скажи мне?
«Ничего», — хотела ответить ей Яна, но фонарь над их головами вдруг замигал, и слова застряли в горле костью первобытной реакции. «Две взрослые тётки» точно помнили, что остановка должна быть поблизости, — записали её как раз по имени сквера. Только ничего в обозримой видимости похожего не находилось. Зато в красках вспоминались байки у костра.
— Мне кажется, я слышу, как он дышит нам в затылки, — Янка шептала, посмеиваясь. Хотела разрядить обстановку, но получилось плохо: краем уха будто бы в самом деле слышала, краем глаза — видела...
Шорох шагов по гравийным дорожкам. Облака затянули небо вместе с луной. В стороне гулко ухнула птица.
Расплывчатый силуэт, туманно-алое пятно на периферии.
Показалось?
— Чушь это всё, Денискины бредни! Фэнтези перечитал там, не знаю, а мы наслушались. Сказочник он хороший, устроился по призванию. Да блин, где эта чёртова остановка?!
Когда погас второй фонарь, оглашая сквер конвульсивным треском лампочки, Маринка вцепилась в руку подруги мёртвой хваткой. Темень за пределами зыбких световых кругов стояла такая, что хоть ложись да помирай. Поглощала звуки.
Ни одного прохожего, ни одного авто в обозримой видимости. Лишь неотрывно следующее за ними ощущение чужого присутствия.
Ближе, ещё ближе... Хрустнуло что-то с земли неподалеку. В рассказах призрак не страдал кровожадностью, но неизвестность и темнота напрягали неимоверно.
Блуждали девушки, блуждали, словно в лабиринте, словно по кругу, запутавшись в узких дорожках и зелёных насаждениях. Костерили пряный глинтвейн, плохое освещение и севшие телефоны. А в тот момент, когда были готовы развернуться обратно, услышали приглушённый, скрежещущий грохот. Пошли на него, перепуганные до крайности, и взгляд вскоре выхватил конструкцию из стекла и металла. На хлипкой стенке висело новенькое с виду объявление: «Сдаётся комната на светлой стороне. Вопросы по номеру... Звонить, только если других вариантов не осталось».
С губ невольно сорвался нервный смешок.
Прощались скомканно и неохотно. Янка почти предложила поехать вместе, чувствуя, как мелко потряхивает.
— Напиши мне обязательно, как доберёшься.
— И ты тоже!
Ощущение, что за ними наблюдают, не отпускало, но и не усиливалось. Трамвай остановился в полуметре от остановки и с лязгом распахнул двери, являя пустое нутро.
«Как странно, — рассеянно подумала Яна. — А впрочем... Поздно просто. Да, поздно. Все нормальные люди давно разбрелись по домам, одни мы, клуши...»
Просунув в открытое «водительское» окошко мелочь, не дождавшись кондуктора, торопливо уселась на одно из кресел. Пыталась высмотреть хмуро озирающуюся подругу. Казалось, ещё немного — и та сорвется на бег, но, случилось это или нет, Янка не увидела. Очевидный недостаток общественного транспорта в том, что он никогда не идёт по нужной тебе прямой.
Через несколько минут медитативной тряски, получив сообщение от Марины, успокоилась почти полностью. Предчувствия виделись бредом, подогретым алкоголем и расшалившимся воображением. Друзьям при встрече рассказать можно, а вот голосить на широкую общественность необязательно. Ну потерялись в темноте малознакомого района. Бывает.
Мимо проплывал Город.
Разноцветные вывески. Редкие тени таких же заплутавших во времени, заново ищущих дорогу домой. Шапки кустов, вьюнов и винограда над заборами. Ближе к центру освещения стало больше, гудели редкие автомобили на светофорах. Кипела жизнь.
Будто бы в полусне среди типичных урбанистических пейзажей Яна разглядела дверь старого дома. В пору расцвета та явно была изумрудной, сейчас же морщилась потрескавшейся краской на сером фоне. На стене под крышей другой заброшенной одноэтажки значилось: «Смысл» — тёмно-синими буквами размером с ладонь. На окнах (удивительно, как они вообще сохранились?) гнездилось целое множество надписей. Они наползали одна на другую, пестрые, складывающиеся в слабо читаемые концентрические круги.
«Берегитесвоихнужновыгуливатьлетомсветберегите...»
Из дрёмы Янка вынырнула внезапно, когда механический голос вежливо уведомил: следующая остановка — конечная и надо бы очистить от себя салон. Не забыть при этом ничего важного. На секунду девушка испугалась, что проспала, но вид снаружи указывал на обратное: вот проехали полюбившуюся кондитерскую, вот и знакомый круглосуточный супермаркет.
Пора на выход.
Подхватив сумку, Яна торопливо покинула вагон. И только тогда, на автомате обернувшись, поняла, что никаких рельсов под трамваем нет, водительское сиденье зияет пустотой, а на лобовом стекле красуется картонная табличка: «В депо».
***
Храбрости набиралась месяц, не меньше. Чувствовала, что так нужно — вернуться, найти, встретиться. Если уж и правда столкнулись.
Как когда-то было нужно прийти за кофе в то же место несколько лет (целую жизнь) спустя. С пустыми карманами, как в самом начале, и с пустой головой, преодолевая очередной поворот неведомого колеса. Когда вопросов больше, чем ответов, а любопытство сильнее орущего в панике инстинкта самосохранения. Когда на движение найдены силы.
На время выбросила из памяти и ту часть Города, и призрака. Они крутились в глубине, врывались в сны смутно знакомыми образами, чьей-то улыбкой и грустным лицом. Но Янка твёрдо решила: сначала дела, потом грёзы.
Сказано — сделано.
И только когда сердце перестало замирать от ужаса, поглощённое бытовухой, собралась за десять минут и поехала.
По улицам расхаживал бархатный сентябрь, кутающийся в ароматы спелых плодов и окрики с распухших овощных рынков. Знакомый сквер никуда не делся, более того, обрёл солидную позолоту.
Тащить горячий стаканчик через весь город — непростое испытание. Однако Янка — боец опытный, закалённый, и не с таким справлялась. Она не видела никакой разницы между кофе центральным и кофе окраинным, но суеверие есть суеверие.
Правда, то ли решаясь, то ли опасаясь, призрак не показывался до заката. Проболтавшись в сквере почти весь вечер, уже морально смирившись со званием наивной дуры, Яна заняла одну из скамеек.
«Ещё полчаса, — пообещала себе раздражённо, — и домой — делать вид, что ничего не было. Приглючилось. Если что, скажу: книжку весь день читала! Такая интересная была… Жуть».
Когда минут через пять на место рядом бесшумно опустился седой мужчина, едва не возмутилась, мол, тут занято! Но, разглядев чёрный сюртук, категорически не сочетающийся с текущей эпохой, мгновенно прикусила язык.
— Я вас напугал в прошлый раз, да? — голос, неожиданно мягкий, напоминал шорох травы. — Простите. Я не нарочно. Иногда оно само так получается.
— Ничего, — на автомате отозвалась Янка, украдкой оглядываясь.
Люди вокруг брели по своим делам, не замечая их. Шуршала под ногами листва, на отдалении кричали птицы. Город продолжал дышать полной грудью, словно всё было в порядке вещей.
— Я сразу понял, что вы меня заметили и узнали, — немного смущённо произнёс художник, смотря на свои руки; сквозь них едва-едва заметно проступали трещинки асфальта. — Понадеялся, вдруг хоть сейчас...
— Что?
Мужчина покачал головой. Чуть погодя он заметил стаканчик с кофе, поставленный на скамью, и губы его растянулись в улыбке.
— Это мне?
— Если вы такое пьёте. Он, правда, холодный уже, наверное. Но я его из кофейни напротив музея взяла. Мне сказали, что вы там раньше жили, — Яна придвинула подношение и вывернула из карманов несколько потрепанных кленовых листьев да пару камешков. — Я не знала, что лучше, и притащила, что смогла...
Никогда в жизни — ни до этой встречи, ни после — она не видела такой щемящей нежности и тоски в чужом взгляде. С трепетом художник провёл по впадинкам на зелёно-жёлтой кромке, огладил прохладную шершавость. Тихо вздохнул. Будто не камень, а пальцы возлюбленной, которых не получается по-настоящему коснуться.
Время замерло обнявшим за плечи молчанием.
— А правда, что вы, — не выдержала Яна, стараясь говорить как можно тише, — людей посреди улицы ловили и звали к себе, чтобы нарисовать?
— Только идущих туда, где их ждут, смеющихся или плачущих. Они были особенно красивы. Как думаете, почему? — он вдруг поднял на неё совершенно ясные карие глаза. На секунду Яне показалось, что в них отражаются незнакомые лица. Или то всего лишь блики?
Она задумалась.
— Я фотограф в прошлом... Фотоаппарат — это специальное устройство такое, чтобы реальность в картинках сохранять, хм. Многим это важно. Ценить воспоминания, эмоции, заложенные в них, черпать там силу. А такое людям дают другие люди. Ощущение, что их ждут. Ощущение дома. Ну и прочие чувства, менее приятные, заодно.
Собеседник удовлетворенно кивнул.
— Самое сложное — это изобразить улыбку и слёзы живыми. Я видел много людей. Немногие из них умели по-настоящему плакать или смеяться. По-настоящему — от сердца. Это всегда прекрасно. Я хотел говорить об этом. Хотел писать картины про это. Про то, как возвращаются домой. К себе.
— А там нет рамок, да? — Янка ощутила лёгкий укол горечи и слабо улыбнулась.
— Там многое есть. И боль, и радость. Своя неповторимая красота.
— Это непросто, знаете ли.
— Знаю, — усмешка обострила морщинки на лице призрака. — Этот Город много чего видел. И всё-таки вы здесь. С этим странным стаканом и с листьями моего любимого клёна. Значит, есть ещё те, кто понимает. Кто ценит. Спасибо. Я очень рад...
Прежде чем она успела хоть что-нибудь ответить, художник растворился в воздухе. Остались лишь ворох быстро гаснущих искорок и брызги сине-зелёной краски на земле.
А Город взвился в небо звонким гулом со стороны трассы: он тоже многое помнил.
Помнил и потому — любил.
Автор: Ийоль