Пьяная компания ввалилась в вагон, дыша перегаром и матом, как выхлопными газами, — и Маша невольно вжалась в угол потертой коричневой скамьи. Вагон был почти пустой, только несколько старушек сидело там и сям да прямо напротив Маши — светловолосый мужчина лет тридцати, с рюкзаком и двумя корзинами ягод, аккуратно прикрытых и перевязанных сверху чистыми белыми тряпицами. Кое-где на белом расплывались алые пятнышки, и оттого — да еще по густому запаху земляники, растекавшемуся сквозь щелки, — было понятно, что в корзинах именно ягоды. Но больше в вагоне не было никого.
Немного странно для субботнего июньского вечера. Впрочем, электричка ведь шла в сторону города — а летом на выходных люди обычно едут из города, на дачи. Но в остальных вагонах народу все же было куда больше — потому-то Маша и выбрала именно этот, странно пустой, чтобы спокойно, не упираясь ни в кого боком, почитать книгу или полюбоваться на синие сумерки за окном.
Дура, ругала она себя теперь. Вот именно в таких пустых вагонах и происходит все самое нехорошее. Кто ее теперь защитит? Бабули? Или вот этот парень — один на десять пьянчуг?
А компания уже заметила ее.
— Де-шшка! — невнятно, но громко заорал один из них на весь вагон. — А де-шшка! Де-у-шка! Который час? Час, грю, который?
— Семь часов, — пискнула Маша из своего угла.
Не надо было им отвечать.
— Чаво? Н-не с-слышу! — пьянчуга под радостный гогот приятелей нетвердой походкой двинулся к Маше. В руке у него была початая бутылка с какой-то мутной жидкостью, и он на ходу прикладывался к ней, нехорошо ухмыляясь.
Маша еще глубже вжалась в угол, будто пытаясь слиться с коричневым дерматином сиденья, и отчаянными глазами уставилась на парня напротив. Так себе, конечно, защита против толпы, но другой у нее сейчас не было.
А парень, казалось, вовсе не волновался. Он сидел в расслабленной позе, откинувшись на спинку сиденья, слегка придерживая руками свои корзины. А потом вдруг улыбнулся и подмигнул Маше, едва заметно кивнув головой в сторону пьяного — будто обещая что-то забавное.
Вот дурак. Неужели не понимает, что…
Но Маша не успела разозлиться. Пьянчуга резко остановился, будто со всей дури врезавшись лбом во что-то невидимое. Помотал головой, потер лоб (неужели и правда — врезался?), недоуменно ощупал руками что-то впереди себя. Насупился, оскалился, толкнул со всей силы невидимую преграду плечом…
И вдруг захрипел, повалился на грязный заплеванный пол, схватившись за горло.
Дружки испуганно загалдели — с них будто разом слетел весь хмель, — облепили упавшего, бестолково тычась туда и сюда.
— Витек, ты чо? Ты чо, а? Витька!
Бабки на соседних сиденьях демонстративно отвернулись к окнам. Никто не волновался и не требовал вызвать скорую и полицию. Это тоже было странно.
Электричка подкатила к станции Козлищи, и пьяная компания наконец сообразила вытащить упавшего на платформу. Из отъезжающего вагона Маша с удивлением смотрела, как только что хрипевший и помиравший пьяница вдруг без помощи дружков приподнялся и сел, еще поглаживая горло, мотая головой и дико озираясь — будто соображая, что это с ним только что приключилось и куда так же внезапно подевалось.
Платформа скрылась за поворотом, снова потянулись бесконечные леса — и Маша перевела вопросительный взгляд на светловолосого парня.
— Да вы не беспокойтесь, — кивнул он ей и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая — как будто в вагоне расцвел белый цветок земляники. — Будет жить. И даже не заболеет. Надолго запомнит только. Хотя, вообще-то, ему повезло — что вагон движется. Оно прицепиться не успевает — чтоб на платформе вместе с ним не остаться. А то бы…
— Что — оно? Это… вы? — Маша почему-то говорила шепотом, разом вспомнив все рассказы про здешних колдунов, которыми ее пугала тверская тетушка. «Тут у нас по лесам ко́рела дикая живет — самые злые колдуны!»
— Да нет, что вы, — рассмеялся парень. — Я так… по ягодкам. Это хозяин.
— Какой еще хозяин? Что вы мне голову морочите? — Маша нахмурилась. Если б она своими глазами не видела, как пьяница тыкался в невидимую стену, а потом упал, — подумала бы, что парень над ней издевается. А впрочем… Кто его знает, что у пьянчуги могло от водочных паров в голове переклинить? Может, это просто совпадение. А этот… с ягодами… и обрадовался, попугать ее решил.
— Какой… — парень задумался, словно и не заметив ее недоверия. — А ведь действительно — трудно сказать какой. Надо бы «вагонный», только он этого не любит. Все-таки вагон — это мера вынужденная. А так…
Он вдруг заговорщицки наклонился к Маше, одними глазами показал куда-то в сторону и вверх — к багажным полкам.
— А ну-ка, взгляните, — парень тоже перешел на шепот. — Только осторожно.
Маша, не поворачивая головы, с опаской скосила глаза в ту же сторону — и обомлела.
На багажной полке, свесив ноги, сидел… мужичок. Да, именно мужичок — не человеком же его называть. Уж очень маленьким он был для человека — с небольшую собачку, из тех, что городские старушки любят прогуливать на поводке и носить под мышкой в осеннюю слякоть. А в остальном — мужичок как мужичок, в аккуратной белой рубашке до колен, подпоясанный, в сапогах. И в красной шапке — будто шляпка гриба плотно надвинута на макушку. Мужичок был занят делом: что-то зашивал, сосредоточенно орудуя невидимой Маше крошечной иглой. Все в нем было как-то ладно, справно, весь он дышал такой надежностью, что совсем не хотелось думать о том, откуда он тут взялся и почему такой маленький. Он просто был — и все.
Но Маша, конечно, подумала. О том, не сходит ли она с ума.
И снова перевела вопросительный взгляд на парня.
Тот пожал плечами.
— А что вы хотите. Здесь у нас, в Тверской области, столько брошенных деревень — карельских, русских. Многие и дома-то уже поразрушились, не говоря о банях. И куда им теперь податься?
— Кому — им?
— Да вот таким, как он, — парень указал глазами на мужичка. — Духам построек. Он ведь… я по-русски скажу, тогда он не услышит… он хозяином бани раньше был. А карельский хозяин бани — это, знаете ли… Посильнее домового будет. Только род его вымер. Кого сослали, кто на войне погиб, а кто сам подальше уехал и от себя отрекся. Родимую баню забыл. И остался хозяин всеми заброшенный. Другие в его положении и озлобиться могут, людям вредить начать — я потому всегда в заброшенные деревни осторожно захожу. А этот — дело себе придумал. Вроде как надежду. Поселился в вагоне, ездит вместе с ним туда-сюда. И все ждет: вдруг да сядет в этот вагон кто-нибудь из рода его угасшего? Кто-нибудь, кто на чужой стороне вспомнил себя и вернуться решил? Не зря ведь говорят: чужая сторона — черника…
Маша невольно покосилась на корзины с ягодами. Земляничный дух от них стал еще сильнее.
А она бы и от черники сейчас не отказалась. Странная поговорка.
— Понимаете теперь, — усмехнулся парень, — почему в этом вагоне пьяных не бывает? И вообще народу немного. Он ведь и матерщинников не жалует. И сплетников злых. И безбилетников.
— А безбилетников-то за что?
Парень пожал плечами.
— Порядок должен быть. Карельские духи любят, чтобы все порядком. И воровства не терпят.
Он порылся в рюкзаке, достал большую металлическую кружку с полустертой надписью «Экспедиция». Откинул краешек тряпицы с правой корзины, осторожно наклонил — ягоды с мягким стуком посыпались в кружку.
Парень протянул полную кружку Маше.
— Угощайтесь.
Маша благодарно охнула, аккуратно отсыпала сочных ягод в ладонь. Ягоды растекались во рту терпкой сладостью, чем-то лесным, моховым, хвойным. Совсем не похоже на клубнику.
Она хотела протянуть кружку обратно парню, однако тот мягко, но уверенно отодвинул металлическую «Экспедицию» обратно ей в ладони — мол, это все вам, у меня еще есть.
— Спасибо! А… — Маша снова покосилась на багажную полку.
Но там уже никого не было. Только одинокая муха сонно ползала по нагретому металлу.
— С ним я еще при входе поделился. Только незаметно. Он ведь каждому показываться не спешит. Думаете, кроме нас с вами, его в вагоне еще хоть кто-нибудь видел?
Маша оглянулась. Бабули все так же спокойно созерцали леса за окном, кто-то болтал с соседкой или разгадывал кроссворд. Одна старушка громко и четко, как все глухие, давала кому-то инструкции по мобилке — как варить картошку. Наверное, внуку.
Банного мужика — или теперь «вагонного»? — похоже, и правда никто, кроме них, не заметил.
— А почему же тогда вы его видите?
— Потому что я кантелист и оборотень. — Лицо у парня было предельно серьезно.
Маша фыркнула.
— Скажете тоже. Оборотень ягодки собирает…
— А вы соседку мою спросите, тетю Лиду. «Ты, Юрка, как из лесу своего выйдешь — в траве весь, в иголках, в дыму, ну чистый оборотень!»
Оба рассмеялись.
— Ну хорошо, а мне почему он показался? Я-то уж точно не оборотень!
Юра пожал плечами.
— Значит, почувствовал что-то. Кто его знает что. Может, у вас тоже дома… кто-то живет?
— Кому там жить, в городской квартире, — усмехнулась Маша. — У нас и бани-то нет. Хотя — живет же вот он в вагоне… А все-таки — почему, — задумчиво нахмурилась она, — почему он решил переселиться в вагон? Ведь если кто-то вернется — он же, наверно, пойдет на место старого дома? Ну, тот человек, который последний из рода? Вот хозяин и ждал бы его прямо там. Зачем усложнять? Или ему нравится путешествовать?
— Нет, карельские духи не любят трогаться с места, — Юра смотрел теперь не на Машу, а куда-то за окно, словно искал ответ в глубине проносившихся мимо лесов. Пальцы его поглаживали плетеную ручку корзины.
— Знаете, мне кажется… У них то же самое, что и у нас. Они не могут жить только собой. То есть могут, но плохо. У каждого должно быть в жизни что-то, что больше его самого.
— Семья?
— Нет, этого слишком мало. Семья — это ведь ты сам и есть.
— Тогда большой род? Страна? Великое дело какое-то?
— Нет, этого слишком много. Это не вместится ни в человека, ни в духа. Должно быть что-то, что больше тебя — но все же не слишком больше. Плюс-минус твоих размеров. Чтобы оставаться твоим. Творчество, например. Или любимая профессия, любимая работа. Не просто престижная, или там денежная, или где тебя уважают — а любимая, понимаете? Или уголок земли — твой родной, но уж такой родной, что до последней жилочки, до листочка. Малая родина, так говорят. Только почему она — малая? Для одного человека какой-нибудь лес, деревня, район городской — это вполне большое.
— И у хозяина это…
— Забота о месте, — кивнул Юра. — О таком месте, в котором живут — пусть даже временно. Вагон, конечно, не идеальный выход — но все-таки лучше разрушенной бани. Там и заботиться уже не о чем…
— А у вас? — Маша оперлась локтями о сумочку на коленях, поднесла кружку с ягодами к губам — будто пила земляничное вино, настоянное на июне. — У вас самого — есть такое дело? Которое больше, но все же не слишком?
— А как без него? — Юра пожал плечами.
— А…
«Саматиха! Следующая — Меренки!»
— Ой, это моя! — Юра подхватился вместе с корзинами, одним прыжком оказался у дверей. — До свидания!
Это он крикнул уже с платформы. Помахать рукой ему мешали корзины.
«Осторожно, двери закрываются!»
— Вы забыли! Забыли кружку! — Маша отчаянно вскинула руки с зажатой в ладонях «Экспедицией».
Но электричка уже отходила, и Юра, наверное, не услышал.
Маша покачивалась на сиденье в такт стучащим колесам, смотрела на бесконечный лес за окном, вдыхала запах земляники — она так и не успела доесть ягоды — и переживала странное чувство обиды и утраты. Все началось так неожиданно и оборвалось так резко, что ей казалось, будто ее обманули. Как в детстве, когда мультик выключался на самом интересном месте.
А может, он просто ей голову заморочил, этот Юра? Как он там про себя сказал — кантелист? Кантеле — это же древний карельский инструмент, вроде гуслей. Значит, он музыкант, а музыканты все сумасшедшие.
Может, он ее вообще… загипнотизировал?
Маша покосилась украдкой на багажную полку.
Банно-вагонный мужик сидел там и ухмылялся. Ухмылялся ей, Маше.
А потом подмигнул — совсем как Юра недавно, — погрозил ей пальцем и исчез. Только золотые пылинки рассыпались в воздухе.
…Всю дорогу домой до Москвы — электричка, еще электричка, метро, автобус — Маша думала о Юриных словах. О том, что больше тебя, но все же не слишком.
Она ведь так и не успела его спросить — что это для него?
А есть ли что-нибудь такое у нее самой?
Любимая работа? Ну… Зарплата у нее была хорошая, тут жаловаться грех. Для молодого программиста так вообще отличная. Но любимая? На работу Маша вставала всегда с неохотой. И хотя все задания выполняла добросовестно — начальница отдела ее даже хвалила, — с нетерпением ждала того момента, когда на часах высветится 17:00 и можно будет выключить компьютер и пойти домой.
В свое время Маша поступила на программирование просто потому, что не знала, куда пойти. А с математикой и информатикой у нее в школе всегда было все хорошо. Как, впрочем, и с другими предметами. Маша вообще была отличницей по жизни.
Творчество? Когда-то она неплохо фотографировала. Родители даже подарили ей на шестнадцать лет камеру-полупрофи. Но потом как-то совсем не стало времени. Сначала учеба, потом работа. Многие ее ровесники, старые знакомые, с которыми она когда-то увлеченно общалась в фотографических пабликах в ВК, стали за это время настоящими фотохудожниками, ездили в фотоэкспедиции, участвовали в выставках. Маша продолжала читать их группы и странички: один увлекся макросъемкой — и на его снимках парили воздушные замки из паутины, покрытые жемчужной росой, вздымались древние леса из болотных мхов, распускались ледяные цветы. Другая знакомая выбрала реки средней полосы — и из ее постов Маша узнавала про скрытые от глаз лесные речки со сказочными названиями: Ушма, Шордога, Чащур… Еще один фотографировал питерские дворы-колодцы — у него эти дворы были совсем не мрачными, а казались порталами в таинственные миры. А одна девчонка, вот умора, окончила биофак и увлеченно снимала всяких пресмыкающихся: змей, ящериц, черепах. Даже ездила ради них в экспедицию в Дагестан, на какой-то особый бархан, который есть только там в единственном экземпляре. Ее любимые пресмыкающиеся на всех фотках получались такими милыми, прямо как из мультиков, что Маша даже перестала называть их «гадами», хотя раньше всю жизнь боялась.
И только одна Маша все так же снимала своей старой камерой-полупрофи родственников на даче — да и то от случая к случаю. Она так и не смогла по-настоящему увлечься какой-то темой.
Малая родина? Тут Маша задумалась крепче всего.
Она привыкла считать своей родиной Москву. Ну, то есть как привыкла — просто никогда не думала об этом. Родилась в Москве, всю жизнь живет тут — какие вопросы?
Но теперь, после Юриных слов, она невольно сравнивала себя с коренными москвичами старшего поколения, которых читала в сети.
Что была для нее Москва? Вагоны метро, где она торопилась занять свободное место в час пик. Длинные перегоны набитых автобусов. Торговые центры, где они в школьные годы часто гуляли с подружками и на карманные деньги покупали бургеры с чипсами. Школа, универ, работа, ранние подъемы. Привычные дома-панельки, центр с его круглогодичными гирляндами, вездесущая дорожная соль зимой и клумбы с тюльпанами летом. Вот, пожалуй, и все.
А те, старые москвичи — словно жили совсем в другом городе. Своими примитивными стариковскими смартфонами они снимали уютные улочки, старые скверы и парки, первоцветы в Аптекарском огороде, какие-то диковинные, сокровенные городские уголки. И про каждый такой уголок у них находилась целая история — смешная, трогательная, иногда страшная, но всегда — до жути интересная. Во всех этих местах немедленно хотелось поселиться.
Вот только Маша за все свои двадцать с лишним лет жизни в Москве ни разу не находила ничего подобного. Даже когда специально ездила в те места, которые были на фотках в сети. Та, другая Москва будто играла с ней в прятки, становилась невидимой, стоило Маше приблизиться к ней.
Как и тот банно-вагонный мужик. Невидимый для всех, кроме Юры.
И нее самой.
Маша вошла к себе в квартиру уже далеко за полночь. Родителей дома не было — они, как обычно, уехали на дачу на все лето, — так что можно было спокойно громыхать ключами в старом замке, а потом шлепать босиком на кухню и сонно копаться там в холодильнике, не боясь никого разбудить. Есть хотелось зверски.
Уже собираясь ложиться спать, Маша вспомнила, что собиралась завтра надеть новые серые джинсы. А к ним просто необходимы розовые носки. Которые, конечно, до сих пор валялись в корзине с грязным бельем.
Чертыхаясь про себя, Маша выудила носки из кучи белья и пошлепала в ванную. Ничего, постирает один раз руками, это недолго. Не включать же на ночь глядя стиралку. А к утру носки как раз высохнут.
Она заткнула раковину пробкой, набрала воды, плюхнула туда жидкого мыла, кинула носки…
— А в прежние-то времена в банях не стирали. Совсем молодые порядок забыли…
Маша дернулась, как от удара током. В пустой квартире?.. Голос был негромким и совсем не страшным — скорее грустным, — но обернуться было боязно.
И все-таки Маша обернулась. Недавняя встреча с вагонным мужиком — которого точно видел, кроме нее, еще один человек! — уже не позволяла все списать на глюки от недосыпа.
На краю подвесной полочки с шампунями, сложив руки на белом переднике с вышитой синим крестиком парой лосей (или оленей — Маша в них не разбиралась), сидела маленькая старушка — точь-в-точь такого же размера, как «вагонный». На голове у нее был аккуратный синий чепец, тоже с вышивкой — белыми уточками. Старушка смотрела на Машу и горестно вздыхала.
— Да что с вас, с молодых, взять. Вы и в рощу теперь не ходите…
— Какую… рощу? — Маша обескураженно опустилась на край ванны, забыв про носки.
— Да в ту, что на той стороне реки, — вздохнула старушка. — Где место родительское. Остались родители позаброшены, никто их не навестит, стол праздничный не накроет, в баню попариться не пригласит… Где вы силы-то берете, молодые, если родителей позабыли?
«Я с родителями живу, вообще-то!» — хотела было возмутиться Маша. Но тут же сообразила, что старушка говорит совсем не о папе с мамой.
— У нас и бани-то нет, — глупо сказала Маша.
— И то правда, — грустно кивнула старушка. — Разве же это баня… Лохань для людей, тут и пара-то никакого. В печи и то лучше, бывало, парились. Сколько уж я лоханок этих навидалась, пока за вами туда-сюда переезжала, — и не сосчитать. Не сиделось вам всем на месте, а что хорошего? Все лоханки однаки. Верно говорят: чужая сторона — черника…
Маша снова невольно вздрогнула. То же самое, кажется, говорил Юра. Неужели он и с этой старушкой знаком? Да нет, не может быть.
— Почему — черника? Она же вкусная.
— Вкусная, — согласилась старушка. — И чужую сторону хаять не годится. Тут ведь тоже люди живут. Для них это дом родной. И если уж среди них живешь — уважать их надо, порядок блюсти. Да только черника хоть и вкусна — а всюду растет. И всюду однака. Сюда пойдешь — вкусно, сюда пойдешь — то же. Так и ходишь, не знаешь, куда приткнуться. А где оно, то, чего больше нет нигде? Только на родной стороне, у родимой бани.
А ведь и правда, подумала Маша. Черника везде. Бабули ее весь июль пятилитровыми банками продают — говорят, какими-то особыми граблями собирают, за каждой ягодкой не наклоняются. И даже в супермаркетах черника замороженная лежит.
А вот земляники нет. Редко, редко встретишь бабулю возле метро с малюсенькими стаканчиками — но там земляника всегда почему-то подсохшая. И вкус у нее совсем не такой, как у той, Юриной. Похожей на вино, настоянное на июне.
— Тогда родная сторона, получается… земляника?
Старушка радостно встрепенулась, закивала головой — белые уточки на чепце словно заплескались весело на волнах.
— Верно, внученька, верно! Так говорят: чужая сторона — черника, родная — земляника! Вспомнила, Марьюшка, ягодка моя травяная! Видно, не вся наша корела себя позабыла!
— Почему — корела? — недоуменно покосилась Маша. — Мы же… москвичи?
— Так тебе и не рассказывал никто? — всплеснула старушка руками. — Москвичи-то вы москвичи, вот и я вместе с вами москвичкой заделалась… Да родом-то — корела, карьела! Разве род свой забывать можно? Хотя что уж с вас взять, — снова вздохнула она. — Вы и языка-то своего теперь не знаете… Разве кто по лесным деревням — да и тех «дикой корелой» свои же прозвали. А ведь раньше не так было, раньше карьела лучшими хозяевами были, лучшими охотниками, родом своим гордились…
— Погодите, это что же получается, — потерла Маша лоб. Открытие было таким неожиданным, что ей казалось, будто она, как тот пьяница, с размаху врезалась во что-то головой. — Это получается, что мы… карелы? А чего же мне родители об этом не рассказывали? Даже когда нам в школе проект задавали, «Мои корни». Я тогда про Пушкина что-то делала…
Странно, что ей сейчас вспомнился тот давнишний школьный проект. Сколько уж лет прошло. Но ведь и правда: одноклассники тогда писали кто про бабушкину деревню, кто про Кострому, Ташкент или Молдову, один парень сделал шикарную презентацию про свой район (Богородское, кажется, там его прадедушка жил когда-то в деревянном доме, еще в советское время). А Маша так и не смогла вымучить из себя никаких «корней». И родители не помогли, сказали только — ну, про Пушкина напиши, он солнце русской поэзии, наши общие корни.
Неужели и они не знали?
Или не хотели знать?
— А… — она нерешительно покосилась на старушку, не зная, как к ней обратиться.
— Бабушкой меня зови, — подсказала та.
— Просто бабушкой? Неудобно как-то. Я бы по имени-отчеству…
Вот дура, какие у духов отчества. Хотя — кто их знает.
— Бабушкой, — строго повторила старушка.
Она произносила это слово не просто так, а как бы с большой буквы — Бабушка. Как имя.
— Тогда скажите, Бабушка…
Маше хотелось задать сразу тысячу вопросов: почему в семье никто не говорил про карел? Почему забыли язык? Откуда они на самом деле, если не из Москвы? А как, а что, а…
Но она почему-то спросила только одно:
— Почему вам за нами приходится ездить? Если у нас даже бани нормальной нет, а ванны… лоханки то есть… вы не любите? Вам-то это зачем?
— Так кто же о вас, молодых, еще позаботится, — покачала Бабушка головой. — Не нами заведено: хозяева бани о роде своем заботятся, за порядком следят, защищают. В родимой бане человек и в мир приходит, и перед свадьбой своей в новую жизнь омывается, и к родителям на лебединых крыльях улетает — тоже в бане. Так кому же, если не нам?
Она пригорюнилась, подперев щеку рукой.
— Ради вас и с Дедушкой своим уж сколько лет в разлуке. Он там остался, баню сторожить — вдруг да вы вернетесь. А я за вами отправилась. Думали оба, ненадолго это — разве может карел да без родной стороны? А дело вот как обернулось. Видно, уж и не свидеться нам…
— Бабушка, да вы что! — Маша в волнении вскочила, прижала к груди сжатые кулаки. Горячее чувство вины вдруг захлестнуло ее. — Так вы из-за нас… с мужем расстались? Это же несправедливо! Что же вы раньше-то, а, что же вы… молчали…
— А кому говорить, — печально усмехнулась Бабушка. — Такие дела человек сам понимать должен. Да и то, пыталась я говорить — а кто меня слушал? Не замечали даже, не видели. У тебя первой глаза открылись — не знаю уж почему.
— Бабушка! Так надо же эту баню найти! Где ваша… где наша деревня была? Вы мне только скажите, я поеду! Я сразу поеду, ну нельзя же так!
— Деревня наша под Тверью в лесах. Уккозет зовется — Дом рода Небесного дедушки, значит. Там Небесного дедушку-то всегда почитали… Только это имя карельское. А как по-русски деревню звали — я уж и не упомню…
Бабушка вдруг усмехнулась, махнула рукой.
— Ладно уж, стирай свои носки. Все равно тут баня — не баня. Я разрешаю.
…Следующую неделю Маша провела, по уши зарывшись в интернет. Читала все, что могла найти о тверских карелах. Узнала, что в эти края карелы пришли с берегов Ладоги еще в семнадцатом веке, уходя от захватчиков-шведов. Что поселились на выморочных землях, в заброшенных русских деревнях. Нашла даже список карельских деревень — тех, где еще в начале двадцатого века говорили только по-карельски.
Но названия почти всех деревень были русскими. Из интернета Маша уже знала почему: у большинства карельских сёл имелось по два названия, русское и карельское, но чиновники-переписчики, не зная карельского языка, заносили в списки только русское. Ничего даже отдаленно похожего на «Уккозет» ей найти не удалось. Даже какого-нибудь «Дедово».
Родителям Маша по этому поводу звонить не стала — зачем расспрашивать, если б хотели, давно бы сами ей все рассказали. А скорее всего, и сами не знают, зачем их смущать, портить отдых на даче. Она поступила проще: залезла в тот ящик, где мама хранила старые документы, перерыла там все и наконец торжественно извлекла с самого дна свидетельства о рождении бабушки и дедушки по материнской линии.
Удача ей улыбнулась. Дедушка, как оказалось, родился в Подольске, что само по себе ни о чем не говорило, — зато у бабушки в графе «место рождения» стояло «дер. Березна, Твер. область». И девичья фамилия — Зайцева.
Маша немедленно открыла список карельских деревень и с радостью обнаружила там Березну. Все сходилось. Правда, поиск в интернете, кроме фоток самой Березны — нынешней, почти заброшенной, всего с одним зарегистрированным жителем, — почти ничего не дал. Непонятно было, как она раньше называлась по-карельски. Маша попробовала зайти в ванную и спросить у Бабушки — но та не ответила, даже не появилась. Наверное, не помнила. А может быть, Маша как-то неправильно ее звала. Кто их знает, какой там у них, у карельских духов, порядок.
Можно было попробовать обратиться в архивы — вдруг у них где-то записано. И Маша написала наугад в Госархивы Твери. И даже позвонила.
Но из Твери ей ответили, что архивы по Березне хранятся не у них, а в Саматихе.
Это название сразу прозвучало у Маши в голове глухим голосом машиниста пригородной электрички: «Саматиха! Следующая — Меренки!»
Она ведь ее проезжала. И Юра сошел именно там.
А впрочем, почему бы и нет. Маша уже успела изучить карты и знала, что нынешняя Саматиха — поселок городского типа, почти маленький городок. Местный райцентр. Это как в Москве полвагона выходит на «Тверской» или «Комсомольской».
Утром в субботу Маша снова ехала на электричке по знакомому направлению и смотрела на проплывающие мимо леса. Вагон на этот раз попался обычный, переполненный, на сиденье с обеих сторон Машу теснили толстая тетка и не менее толстый парень. Даже книжку достать было бы проблематично. Но Маше сейчас совсем не хотелось читать. Она смотрела на окрестные леса с новым, незнакомым чувством: может быть, именно здесь ходили когда-то ее предки, охотники и рыболовы. Ночевали под этими елями, варили еду на костре. Говорили с духами леса, с хозяйкой болот.
Ей казалось, будто лес приветствует ее. Будто она едет не в незнакомый поселок — а домой.
Впервые в жизни Маша ощущала глубинную, кровную связь с местом — когда оно перестает быть просто территорией и становится частью тебя. Вернее, ты — частью него.
И где-то там, в этих лесах — обитала неведомая пока, но родная деревня.
И Дедушка, который ждал столько лет.
…Архивы в Саматихе скорее обескуражили Машу, чем обрадовали. Она нашла там Зайцевых, родственников бабушки — все они действительно когда-то жили либо в самой Березне, либо в окрестных деревнях и на хуторах. Но как называлась Березна по-карельски, архивы умалчивали. Можно было, конечно, просто поехать туда, найти эту баню и позвать Дедушку — вдруг откликнется? Но как найти тот самый дом? Архивы не давали адресов с номерами, да этих номеров, должно быть, и не было никогда.
Тетенька-архивистка, посмотрев на ее расстроенное лицо, сжалилась над Машей:
— Вам бы, девушка, к учителю сходить, из второй школы. К Юрь Иванычу. Он у нас тут главный краевед. Все про здешние места знает — и где какая деревня была, и как называлась, и что там за обычаи. С администрацией в Твери бодается, чтоб рощи какие-то признали памятником культуры — вроде бы даже в Березне этой вашей. Для детишек карельский клуб организовал, языку учит, в походы водит, на кантеле они там у него играют… Давайте адрес вам запишу, стукни́тесь к нему, может, он и дома окажется. Да вы не стесняйтесь, у нас тут люди простые…
Не будь Маша так расстроена и погружена в свои мысли — ей бы следовало насторожиться. Но она думала только о том, что вся ее поездка может оказаться напрасной, а поиски — окончиться тупиком.
И потому остановилась как вкопанная, когда во дворе зеленого деревянного домика с белыми наличниками — на них были вырезаны странные узоры, будто утки ныряли вниз головой, — навстречу ей от клумб с цветами вышел Юра.
Он улыбнулся, совсем как тогда — будто цветок земляники распустился.
И снова тысячи вопросов пронеслись у Маши в голове.
«А вы знали, что я карелка? Догадывались? Почему не сказали? А что, а как, а…»
— Вы забыли у меня кружку, — сказала она.
…Они с Юрой сидели на берегу реки Волчины, у останков сгоревшего дома, и Маше хотелось плакать. Юра действительно знал, где в Березне — Уккозет по-карельски — жила когда-то семья Ииваны Яниса — того самого Ивана Зайцева по официальным документам, бабушкиного отца и ее, Маши, прадедушки. И даже рассказал, что нетронутый лес на другом берегу реки — здешняя священная роща. Ельник, где издавна хоронили жителей Дома Небесного деда, где справляли обряды и говорили с предками. В том числе и с ее, Маши, предками — теперь она это точно знала.
Но что теперь толку — ни дома, ни бани. Она опоздала. И никто уже не откликнется на ее зов.
И настоящим фотографом ей не стать уже никогда. А она только подумала, как хорошо было бы поснимать и Саматиху с ее резными наличниками, и Березну с полузаброшенными домами и банями, и рощу на том берегу — весь этот затерянный карельский мир, так неожиданно оказавшийся и ее миром. Но она опоздала. Навсегда.
Юра сидел рядом и сочувственно молчал. Удивительно, как он умел говорить — молчанием.
А потом сказал:
— Дом можно отстроить. И баню тоже.
— А смысл? — уныло откликнулась Маша. — Дедушка все равно… неизвестно где. И ничего не вернется.
— Вы знаете, я не хотел вам говорить, — задумчиво протянул Юра. — Думал, вы и так догадаетесь или они вам сами скажут… Помните вагонного мужика? Он ведь мне рассказывал, где была его баня.
Маша вскинула голову, еще не смея поверить.
И только теперь заметила, что вокруг бывшего дома золотисто-зеленым ковром раскинулись заросли земляники.
Автор: Ольга Ракитянская