Многое потребовалось ёкаю для того, чтобы за дело взяться. В помощниках не было недостатка, все в таборе хотели помочь Даэ Лиле, и каждый взялся за работу, как пальцы одной руки.
Первым делом отправил Коэда на побережье мальчишек, собирать старинные кованные из бронзы гвозди, да непростые, а те, что были вынесены из затопленного при строительстве набережной Радо города ренминов. Каждый год отступает вода, каждый год появляются на поверхности остовы домов, уходящие под воду. Говорят, что не все жители покинули город при затоплении. Говорят, что в лунные ночи из под воды слышится звук колокольчиков и музыка, словно там, в глубине на старых улицах идет праздник.
Принесли мальчишки гвозди. И из этой бронзы кузнец табора сковал ножницы острые, иглу тончайшую и наперсток отлил по слепку среднего пальца правой руки так, что сидел наперсток, как вторая кожа.
Потребовал Коэда так же добыть белой глины со старого кладбища, что под холмом Нетленных Яблонь и из кладбищенского сада принести лепестков роз, жасминных и яблоневых цветов, а так же зарезать белого жеребенка не старше двух недель отроду и кости его сжечь на огне из кедровой древесины.
— Есть ли у тебя, Даэ, что-нибудь от твоего сына? Матери сентиментальны, и порой оставляют на память локон после первой стрижки или первый выпавший молочный зуб. Что-нибудь, что было частью его тела.
Отдала Лила и зуб сына и косичку его волос. Страшно демону такое отдавать, любую порчу может навести, рабом своим сделать. Да только того живым бояться надо, а Кешмету бояться нечего. Не живой он.
***
Не рыдает больше старая Лила, только слезы не останавливаются, бегут и бегут из глаз и она умывается ими не утираясь.
Страшное творится колдовство в лучшем шатре табора, в который никто третьи сутки не смеет зайти. Прямая и скорбная в черном платке и платье сидит у полога Лила, как огромная птица и кажется только взглядом своим может убить.
Страшный грех Лила на душу берет, умершего с Той Стороны вывести хочет, мстить собирается каждому, кого назовет Кешмет, когда вернется.
***
Белую глину мешает Коэда с пеплом костей белого жеребенка, чтобы слепить руки, ноги и голову будущей куклы, в которую душу будет зазывать. Словно шелковая струится она под чуткими пальцами, принимая форму. Маленькая куколка получается у Коэды, а видно на ней каждый пальчик и каждый ноготок, каждую морщинку в уголках глаз, каждую складочку кожи. Жаркое пламя походной плавильной печи целые сутки лижет тончайший фарфор, прежде чем части куклы извлекаются обратно.
Не теряет времени ёкай, пока фарфор в печи - растирает краски из лепестков самых красивых роз, самого душистого жасмина чтобы раскрасить кукле лицо. Из тонкого хлопка лучшей рубашки Кешмета шьет он кукольное тело. Из ярких лоскутков праздничной юбки Лилы шьет он кукле одежду. Из волос Кешмета плетет косички, все двадцать семь, одну к одной и украшает ими фарфоровую голову.
А потом тончайшей кисточкой рисует Коэда кукле глаза. Золотисто-карие глаза Кешмета.
***
— Зайди, Даэ, посмотри, похож ли? — зовет Лилу ёкай.
Никогда не видел Коэда Кешмета, никогда не знал его, но даже родинку над левой бровью изобразил в точности. Смотрит на куклу Лила и глаз отвести не может. Сын ее доверчиво лежит в руках демона, как живой, только маленький. О, Кисмет, Волчица Степная, такой маленький...
Той иглой, которой шил, уколол Коэда себе палец, капнул черной своей кровью на лоб кукле.
— Зови сына, Лила. Только ты можешь его позвать. И только к тебе он придет. Готова ли ты увидеть его любым?
— Готова, готова! Каким угодно, только пусть вернется, пусть придет к своей матери. Кешмет, кровь от крови, плоть от плоти моей. Сынок мой ненаглядный, любимый, последний. Вернись ко мне! Рано тебе на Ту Сторону уходить. Вернись, молю. Я все сделаю для тебя!
***
Долго, долго звала старая Даэ Лила, долго за пологом шатра не было слышно ни звука, словно весь табор охватил тяжелый сон. А потом взвыли истошно собаки и забились на коновязи кони, потянуло среди благоуханной теплой весны ледяным холодом. И полог шатра откинулся, пропуская вернувшегося с Той Стороны.
