Слов было много. «Переворот». «Захват». «Защита Конституции». И даже — «революция». Они клубились, эти слова, в водовороте совсем неслучайных событий, пахнущих гарью и кровью… Это было в октябре 93-го. Когда русские снова стреляли в русских. А в Москве хозяйничали не поляки и не французы — свои…
Мы сидели у телевизоров, боясь пошевелиться. Боясь признаться самим себе: это Москва, это наши танки бьют прямой наводкой в самом центре столицы по нашему парламенту, выламывая куски стены, кроша черепа и межоконные блоки…
И какие тут могут быть слова… Вот, собственно, и всё. И объяснений не надо. Про демократию и Конституцию, когда гильзы с визгом летят под ноги и кровь на асфальте…
А ещё мы знали, что там, в окутанном дымом Доме, в каком-то углу и за какой-то бетонной колонной укрывается от осколков наш коллега Юра Дюкарев, парламентский корреспондент «Липецкой газеты», самый смелый из нас.
Спустя годы мне довелось говорить с ним о тех событиях. И не только о них. Что-то из той беседы попало в эфир «Липецкого времени», что-то осталось за кадром…
А потом Юры не стало. Не выдержало сердце всей этой боли, которую «дарит» нам профессия.
— Самое удивительное, что ты и в осажденном Белом доме продолжал писать репортажи. И мы их получали в редакции в Липецке! Это была действительно информация из первых рук. Чем запомнились те дни?
— Как журналист я, конечно, обращал внимание на детали. Однажды ночью в зале заседаний под свечами появился Руслан Имранович Хасбулатов в белоснежной рубашке и с галстуком. И сразу огорошил вопросом: «Кто желает пощупать мою манишку?» Я сидел в первом ряду и, конечно, пошёл. Пощупать…
На спикере оказался бронежилет, сделанный «под рубашку». Вот тогда мы поняли, что дело серьёзное…
Что запомнилось… Классика «жанра». Расстрелу парламента, как и вообще конфликту, предшествовала масса провокаций. Мне довелось быть свидетелем некоторых. Накануне в Кремле, в зале заседаний, на балконе, своими глазами увидел рождение заговора. Это было настоящее сборище так называемых демократов, «ельциноидов» (так называли сторонников президента).
Вырабатывалась назавтра такая тактика. Группы по десять-пятнадцать человек занимают место у микрофонов и объявляют, что пора разогнать этот парламент. Он-де отсталый, недемократичный, не имеющий права на существование. И вообще Россия достойна другого парламента. После — прозвучит призыв покинуть зал. Лишение парламента кворума лишает его жизни.
Вечером я позвонил Геннадию Андреевичу Зюганову и рассказал о заговоре. Наутро антиельцинисты по десять человек блокировали микрофоны и не дали свершиться провокации. Напротив, они сообщили залу о вчерашнем заседании демократов и предупредили: тот, кто уйдёт из зала, лишит себя и мандата, и доверия избирателей, и политической будущности. И вот тогда в зал буквально ворвался растрепанный Ельцин. Он что-то кричал с трибуны и пытался переломить ситуацию. Но за ним из зала двинулась небольшая горсточка депутатов. Это была первая попытка разгона парламента таким мягким, почти демократическим путём. Я ощущал тогда себя маленькой деталькой в этом сложном механизме, но такой, которая повлияла на его работу…
А потом началось… Помню последнюю пресс-коференцию Хасбулатова. Она началась с опозданием — тогда трудно было быть педантичным. Но с первых слов раздались какие-то хлопки. Это были взрывы. В зале вдруг посыпались стёкла. Стреляли по нашим окнам. Все бросились на пол, включая и Хасбулатова.
Стали ползком перемещаться, спрашивая друг друга: что это? Понятно, никто ничего не знал. Только думали: неужели они решились?! Потом осторожно выглянули из окна и увидели, что со стороны Краснопресненского моста несётся толпа, сметая всё — оцепление, охрану… Мы побежали к выходу. Первые ряды уже подходили к нашим подъездам. Там было много моих знакомых, депутатов. Они рассказали, что с моста уже кого-то сбросили в реку, что есть убитые и раненые… Таким было это начало…
— Сразу после тех событий, когда немного развиднелось, в прессе стали появляться сообщения о том, что в расстреле Белого дома и вообще в боевых действиях принимали участие иностранные легионеры. Так ли это? И ещё спрошу: что ты, москвич по тем временам, чувствовал в те минуты: было ощущение, что в самом центре России, в её столице идёт война?
— Знаете, когда танки на улицах, а с крыш палят снайперы, другие ассоциации не возникают… Прежде чем куда-то идти, я огляделся на улице. Это была другая, незнакомая Москва! На здании Планетария, на крышах других высоток сидели снайперы, по асфальту шли бэтеэры. И не было никакой уверенности в том, что они будут стрелять в кого-то другого, а не в тебя. Это если сказать помягче…
Я забежал в соседний дом, зачем-то поднялся на третий этаж. И вот там вдруг увидел, как по пожарной лестнице спускают раненую негритянку. Это была снайперша. Пуля попала ей в живот. Наверное, это была какая-то особенная снайперша, потому что возле неё суетилось много людей. Суеты и народа вообще было столько, что никто ни на кого не обращал внимания. Звучала и иностранная речь, и наша. Раненую затащили в квартиру, я пошёл следом — нужно было выяснить, чем дело кончится. Кто-то полез в холодильник, и я с удивлением увидел, что он доверху набит льдом (видно, основательно готовились к штурму).
Жить той негритянке оставалось считанные минуты…
Потом я пошёл по Новому Арбату. Нет, не так — побежал! А сзади грохотал бэтеэр, который вдруг стал палить в мою сторону. Стреляли-то бойцы в какую-то другую мишень, но ощущения были! Я потом писал об этом в «Липецкой газете»… Спрятался в кинотеатре «Октябрь», но то ощущение не покидало меня долго. Какое? Совершенно отчётливое: вот сейчас твоя спина станет одной большой дыркой…
— В твоих репортажах я читал, что депутаты в осаждённом здании не теряли присутствия духа и даже пели…
— Точно! На редкость душевной была атмосфера. Хотя ждали провокаций и вообще самого худшего. Но поддерживали друг друга. Рядом со мной сидела Светлана Горячева в комнатных тапочках, я угощал её яблоками, она меня — конфетами…. И мы пели, да — пели под свечами. Украинские, русские народные, советские песни. Здорово, помню, звучала, «Степь да степь кругом…».
— Потом пришло время оценок…
— Россия — такая могучая страна, что она сумела проглотить даже марксизм, переварить его и переработать. Этого хватило на какое-то время. Но падение СССР было предопределено исторической судьбой. Кто победил в 1991-ом? Те, у кого головы были повернуты на Запад. А всё, что было до этого, снова сбросили с «корабля истории». И опять не обошлось без советников из-за рубежа: это они сочинили план быстрой приватизации госимущества и создания класса «новых русских» — политической опоры власти. А уж про две «Волги», которые получит каждый на чеки, доморощенные политики придумали… Но ничто не ново под луной… Революционеры образца семнадцатого были тоже «западниками», либералами, демократами и все глядели на Запад… Правда, создали всё-таки своё (ну, не получилось, бывает…), своеобычное государство. На удивление всему миру. В 93-м снова захотелось перемен… А они в России без крови почти не бывают…
— Значит, по-твоему, страна вполне могла бы обойтись без чужих советов? То есть у нас опять свой путь и вообще Россия — родина слонов?
— Мы можем не замечать даже соседей, но когда приходит беда, когда ты нужен — пойдёшь и снимешь с себя последнюю рубаху. И тут мы выходим на главное слово — душа. У России как страны она есть. У других — не знаю…
Беседовал Александр Косякин