О фильме Георгия Данелия «Настя» («Мосфильм», 1993)
Одна из повестей замечательного шведского писателя Ульфа Старка называлась «Чудаки и зануды». Это была трогательная, забавная и немного грустная история добрых, милых чудаков, которым всю дорогу противостоят зануды. Зануды все время придираются к чудакам и учат их жить. Чудаков меньшинство, но именно это меньшинство задает тон и пытается жить не так скучно и сумрачно, как зануды.
Мир Георгия Данелия тоже населен маленьким трогательным племенем чудаков, немного нелепых, искренних и ужасно добрых. Конечно, зануд — большинство. Но именно чудаки ухитряются быть счастливыми.
Настя тоже не вписывается в занудное большинство окружающего мира. Она вопиюще несовременна: вместо модных тусовок — тихие домашние вечера с мамой и вышиванием. Нет ни модного макияжа, ни модной нагловатости сверстниц, ни пресловутого «умения жить». Перед нами современная Золушка, правда, лишенная злой мачехи, но такая же скромная и трудолюбивая.
Золушка — не та, кто круглосуточно страдает и молча терпит несправедливость, а та, кто не навязывает себя, не орет о себе и не страдает излишней самоуверенностью. Такие не умеют вписываться в «современные реалии», где нужно «себя продвинуть», уметь «правильно презентовать» и «успешно конкурировать». Настя просто живет. Просто работает. Просто любит маму. Просто мечтает о счастье.
Именно в этом скромном существовании нам видится шварцевская Золушка с ее нанавязчивыми мечтами: «Друзья мои, мне так хочется, чтобы люди заметили какая я, но только непременно сами. Без всяких просьб с моей стороны. Потому что я ужасно скромная, понимаете? Неужели этого никогда не будет. Неужели мне никогда не дождаться счастья?»
Настя почти разуверилась в том, что ее жизнь когда-нибудь изменится, и только мама внушает ей надежду и веру в лучшее. Пусть тысячи семей несчастны, но именно твоя может стать счастливой — так или примерно так рассуждает мама. И оказывается права.
Золушке встречается Фея. Правда, она не сказочная, а вполне реалистичная старая ворчунья. В общем, все сказочные герои выдержаны в стилистике 90-х, где было мало красоты и изящества. И Золушке она помогает не в силу родственных чувств, а за то, что Настя «не совсем еще сволочь».
В фильме много так называемых «примет времени». Они, конечно, утрированы, но весьма выразительны. Перед нами — Москва 90-х с пустыми полками магазинов, танками, везущими солдат в баню через центр Москвы, украденными «на цветмет» крышками канализационных люков, километровыми овощными очередями, трамваями, которые из-за перебоя с электричеством вынуждены буксироваться БТР-ами и военным оркестром, поющим странный гимн в стилистике 90-х — нелепый апофеоз нелепости земного существования, в котором нет ни смысла, ни перспектив:
Вот возьму и повешусь!
Тру-ляля, тру-ля, тру-ляляляля…
И меня закопают…
Тру-ляля, тру-ля, тру-ляляляля…
Помню, когда смотрели этот фильм с мамой в начале 90-х, то есть внутри той самой атмосферы не то, чтобы небытия, но какого-то механического существования, вынужденного обеспечить базовые потребности. В той самой серости будней и непроглядности, сменившей светлый подъем перестройки.
Не знаю, как воспринимался этот фарсовый гимн другими современниками, но мы с мамой хохотали от души: вся эта нарочитость, чудной наивный вызов действительности — абсолютно детское восприятие сурового взрослого мира, лишенного сантиментов. Протест, выраженный в форме детской угрозы, которую выдвигают вооруженные до зубов дяденьки, восседающие на сцепленных в ряд киношных креслах — это был освобождающий душу смех — единственное, что можно было противопоставить действительности.
Но Данелия не ограничивается мрачными картинами. В фильме есть место прекрасному. Странному, но спасительному. Как виолончелист на барже, уныло ползущей по Москве-реке, как музыканты в нетопленом трамвае, играющие классику, как прекрасные, добрые люди и поступки, которые они совершают.
Апофеоз 90-х — набитый битком поезд, проезжающий закрытую на спецмероприятие станцию метро без остановки и при закрытых дверях. Яркий образ времени, разделившего общество на два лагеря: тех, кто празднует и тех, кого не пускают на этот праздник.
Данелия не скатывается в осуждающее высмеивание, не ужасается и не стонет об ушедшей «великой державе». Он пытается нащупать хрупкие островки, помогающие выжить тем, кто не видит себя в настоящем. Тем, кто верит в свое счастье. Тем, кто сохранил в себе Человека.
В картине много красоты — вечной, естественной, как сама природа. Красота любимого города, сверкающей в лунном свете реки, уютной комнаты, наполненной утренним солнцем, узорочье старинного дома, в котором исчезает Фея. Эта красота истинная, противопоставленная искусственной красивости и вульгарной роскоши.
Данелия умело и очень тонко, с большим вкусом и мудростью человека, знающего жизнь и людей, расставляет акценты, показывая, что сиюминутное канет в лету, а вечное останется навсегда. Внешняя красота и крутость, о которой мечтает Настя, так же не приносят ей счастья, как случайный успех вора-домушника Косого, мгновенно превращающегося в мецената, швыряющего деньгами. Такой успех недолговечен, деньги грязны, блеск скоро угаснет.
Настя же обретает себя, вернувшись в прежний облик, и ее внутренняя красота оказывается сильнее и долговечнее рекламной. Мудрая Фея подарила два желания, зная, что Настя пожелает чего-то блестящего, но ненужного, а потом непременно захочет вернуться.
Как Золушка в блестящем бальном платье, Настя и в блестящем современном образе остается собой. Ее внутренняя красота приносит ей счастье.
Символичен финал, когда Саша балансирует на краю высоченного моста, а Настя так же отчаянно пытается его спасти, протягивая хрупкую руку с такой силой и верой, что веришь в то, что Саша будет спасен. Отчаянное балансирование на краю пропасти и любовь как спасение. Как бессмертие.
В картине много вызовов мрачному времени. Но этот протест очень мирный и очень чистый. Не желающий разгрома и победы любой ценой. Не призывающий к откатам и отрицаниям. Как сказали бы современные психологи, «позитивный протест». Личностный. И колоссальная энергия этого бескровного протеста так велика, так наполнена верой в любовь и правоту, что жизнь сдается и включает милых чудаков в свою не сентиментальную программу. И делает их счастливыми.