16
Вот! Что? Вот что. Люди хорошие или читатель хороший, короче все, кто хороший, не поленитесь (хотя если вам тяжело – назовем это так, а не ленью, – можете оценить что-нибудь, к чему лежит ваша душа) и оцените эту стопку визитных карточек. Есть в них что-то красивое, они прямоугольной формы, хотя покажите канон их формы, мол, нет-нет, никакого отступления в сторону, и зеленого цвета. О, приятный цвет, прямо чувствую, как не хочет идти и убивать. Вот же она, сила цветов, значит, не для красивости ради говорят: цвета успокаивают. Эх, моя агрессия, что с ней стало? Люди – и те, кто карточки эти раздавали направо и налево, хоть бы ум подключали, кому раздают, ведь половина все равно выбросит их, и те, что их печатал, – давно уже разъехалась кто куда. Последним еще скажу: они не сильно руки запачкали краской, когда печатали их? Да нет, это не насмешка над тружениками, куда мне высмеивать чужой труд, это праздное любопытство. Эту тему можно и не переводить в другое русло, а окончить тут на последнем слове.
В этой стопке визитных карточек – черт, у меня кожа порвется на руке, вон как она натянулась, ужас! такая вот кипа большая! – есть и моя визитная карточка. Я же ведь не крайний, почему бы ее не подсунуть к остальным. А что, все мы в одной упряжке были, правда, теперь только один я и остался в ней, все уже сами по себе свою лямку тянут. Хотя свою визитную карточку мне надо еще найти. Дело, конечно, не превращается в остросюжетный телевизионный репортаж о пропавшем человеке, и все же не наткнешься на нужную, сдвинув стопку наугад. Почему я до сих пор не выкинул их? Это же лишь картонки, повторно свою роль они, хочешь не хочешь, больше уже не сыграют – все, время прошло и забыто как сон. Ну что я могу сказать, чтобы еще сильнее показать ненужность визитных карточек? Да, бессмысленная трата деревьев рулит и рулит, так что везде выруливает. Ой, слушайте и читайте тоже, не знаю, почему я не избавился от них, возможно потому, что в стопке есть моя визитная карточка!
17
Эх, нелегкий путь (а вообще в природе существует легкий путь или он, как единорог, миф?) я проделал, и эх опять: нелегкий путь – и он будет даже дольше и не легче, я узнавал и интересовался, – мне еще предстояло проделать. Я устало склонил голову, не иначе какие-то мытарства. Я хотел написать «из огня да в полымя», но такие свечи не для этого пирога. Однако цыц, а то от лишней болтовни язык отвалится, всякие иллюзии действительность снимет, какое здесь полымя, и где здесь огонь – нет их, подо мной только река. Ух, душа так и съежилась и мечется в трепетном волнении. В бассейне я как рыба в воде – горазд часы напролет проводить, так что и не выгонишь на твердую землю, но совсем не любитель купания в реках, это все как-никак рассадник микробов. Ну, тогда и не надо, как говорится, сон будет крепче, а то слишком много ненужных переживаний и впечатлений. Я поморгал, тряхнул головой и посмотрел на реку.
Это простая река (а какая еще? волшебная?) без всяких там высоких волн, которые могут тебя и с вершины горы смыть, и без быстрого течения, что обгонит и самый проворный гоночный карт. Все вполне спокойно: ни волн, ни течения, против которого не поплывешь, даже имея за спиной мощные двигатели. Получается с моих слов, река – просто чудо какое-то, прямо целый частокол из одних плюсов. Не иначе. Только торопись не проворонить удачу и наплескаться так, как будто завтра река пересохнет. Хорошо, что не море послала мне вселенная, такой большой разлив вылился бы мне в целую эпопею длиной в мою жизнь и жизнь моих детей. Это заставляет с облегчением вздохнуть, но я не вздохнул, а протяжно выдохнул, выпрямляя спину. Верно, мне не надо много воды – всяких морей, океанов, мне бы хватило захлебнуться и тем, что под мостом, если я на голову ушибся настолько, что дошел бы до этакого.
Я все с той же усталостью осмотрелся. Я находился на мосту и отдавал себе отчет в том, что про это место не скажешь «здесь просто бомба для посиделок», и что теперь это место мое второе… эм, любимое место, которое я буду сам посещать и друзей сюда приглашать. Буквально не теряй бдительности, а то желающие на него все губы языком слизали. Я был ни на левом конце моста, впрочем, оттуда я и взошел на него; ни на правом (хотя как я мог там оказаться? не беда, я обязательно туда попаду, выбора-то у меня нет), а на середине. Брось ты все раздувать! Прямо на середине моста – и даже половиной ботинка не захватил лишних сантиметров? Случается же так угадать, не желая того!
Я сидел на табуретке, было бы недостаточно просто написать «находился», вся идея не только в этом. Ой, какой дальновидный и предусмотрительный я парень: прихватил с собой из дома такую полезную, причем особенно в эту самую секунду, ношу – табуретку. Ущипните меня, или не щипайте, не люблю, когда меня щипают и щекочут, но обязательно чем-то приведите в чувства, что за лихой, однако, аксессуар для похода? И наверное кто-нибудь скажет: «Тебе так нравится руки нагружать? Разве путь не стал бы легче без табуретки?» Ха-ха-ха! Так ведь много ли в обычной табуретке, она же не холодильник, в карман, ее, разумеется, не спрячешь, и, собственно говоря, с какой превеликой радости это делать, это же не сворованная в магазине плитка шоколада, но и спина не прогнется от лишних нескольких килограммов. Если и нагружать себя, то разумно. И потом, в пыль и грязь не сядешь и не посидишь долго с радостной улыбкой. И давайте я так скажу: микроб не спит, он зверь докучливый, и у меня при мысли о нем мускулы, сколько было и осталось – а то у меня случались операции, потому не знаю, чего и сколько мне там вырезали, – дрогнут не раз и не два. В целом история с микробом и мускулами не такая, что в одно ухо влетает, а из другого вылетает – показательного здесь много. Куча причин скривить презрительно лицо, чтобы дать понять, что это все одно большое «фи», и еще столько же причин, то есть куча, не соблазнять понапрасну судьбу и не искать встречи. Ну вот, я же предупреждал, мое тело не станет игнорировать мысль о микробах: мышцы дрогнули везде, где можно, а где можно и даже нужно – вдвойне. Везде значит везде.
Не фантазируйте раньше положенного: это была обычная такая табуретка, с квадратным сидением и на четырех ножках, ничего роскошного и дорогого, что только украшает своим видом, но в быту абсолютно бесполезным. Мое рассуждение, мои мысли на тему «а вдруг» – для галочки, мол, уж каких только разных дум не бывает с целью и без цели. Вот что делает свежий воздух, а он и свеж, и наполнен запахом сырости. Такими ароматами не надушишься. Заодно еще и взгляд на реку. Короче говоря, вдохновение черпается для подобного откуда только можно.
Попробуй полдня и на камень даже не присесть, а я бы не решился присесть на какой-то явно немытый камень, хоть и устал, и ноги словно окаменели от часов непрерывного пути. А я шел и шел, пустое какое-то это занятие, если честно, просто идти. Я не о цели, а про сам процесс, он же стезя моей беды. Хорошего и приятного понемногу, хотя за плохим и вредным с тарелкой вперед не выбьешься, и не держи карман шире, ибо долгого отдыха не будет. Стрелка на часах не успеет полный круг совершить, как кончится мой отдых, и потом попробуй позавидовать моим ногам. Я начал мять и растирать ноги, которые почти не чувствовал от усталости – подготовка и отдых это все одна большая голова моему делу, а мой пеший поход, ну то самое дело, не прогулка по дому.
18
Бывает же, ждешь какой-нибудь неприятности с одной стороны, а она, словно узнав о твоих планах, ну мало ли чего, вдруг у нее есть своя сеть шпионов и такая, что ни в одном кино про шпионов еще не показали, раз – и появится с другой стороны. Например, уж не знаю, чем я навлек на себя гнев непогоды, – дождь, ни с какой стороны его не ждал, а он полил. Из окна родного дома или любого другого помещения с крышей, кажущейся надежной, но желательно все же родного дома, потому как все, что к сердцу ближе, то и лучшее на свете, дождь представляется куда романтичнее, не знаю – под него, что ли, приятнее предаваться печали.
И совсем иная история – промокнуть до нитки под дождем: тут уж на своем мнении долго не простоишь и с первой же каплей передумаешь, а со второй и третьей и говорить нечего, еще сильнее переубедишься. Уже и простой прогулке нельзя порадоваться, обязательно кто-нибудь или что-нибудь да насолит с горкой. А жаловаться? А что жаловаться? Ага, вот только дождю разнарядку не дали, на чью голову проливаться. «Ой, – думал я, гуляя, – ну что сделается от одной тучки», а оно вон что получилось – целый ливень. Я хлопнул себя по ляжкам в гневе. У меня сплошная рассеянность (не рассеянный человек, скорее всего, зонтик не забыл бы дома, как я), а еще сильнее мое занижение возможностей: вроде, чего слона кормить понапрасну, вы слишком злоупотребляете паникой и беспокойством по мелочам.
Я выплюнул дождевую воду и убрал мокрую челку со лба. Вопрос это или вопрос уже с ответом, но все же думаю, один вопрос и ответа я не найду: все пути к отступлению размыл дождь, мне некуда деваться. Слишком опоздал я этак на много с воплем «волки, волки!» – дождь меня намочил так, что даже не знаю, как долго буду сохнуть и что меня вообще способно высушить. Я находился и мок (слово «мок» не нуждается в других словах, так что только его и можно было написать, ага, тогда без первого слова «находился», но с остальными словами) – я мок на аллее парка. Куда хочешь пойти, что же, твое желание для меня как мое собственное – иди и даже не сомневайся, а куда не хочешь идти, так все в твоих руках – не иди, но все равно в конце концов не пропадешь совсем, а выйдешь к домам и людям. Я вновь утерся и еще раз, впрочем, потом еще несколько раз, и затем опять, и после этого не прекратил, что же сделаешь, пришлось и другой раз.
Как говорят, на любую беду придет свое решение: внезапно – не в кустах ягодника какого-нибудь и не шиповника, в общем, растения без благородного рода, трава она хоть где трава, хоть в парке, хоть у подъезда, вот и все упоминание о ней – я увидел мусорную урну. У меня глаза загорелись, и я даже расплылся в улыбке – одного счастья не хватит перекрыть два несчастья (одно – это дождь, второе – то, что я промок; вон клоун на моей майке кажется погрустневшим, я люблю клоунов), но того и не надо, главное – чтобы горечь от двух несчастий не портила сильно вкус. Кажется, что я только и делал все последнее время, что устраивал себе холодные ванны в одежде: вечер определенно обещает много сушки.
Я подбежал к урне, чего ее глазами просто так сверлить, много и не насверлишь, схватил ее (я увлекаюсь сухим голоданием, но силы пока, как у богатыря, вероятно, не доголодал до полного исчезновения мускулов) и поднял над головой. И хочу заметить, урна была пустой и легкой – дождь из мусора обычным дождем не представишь, проще сказать, что обычный дождь – это душ. Записать бы свою находку во второе счастье, но в целом, хм, до чего экзотический зонтик и до чего экстравагантный навес мне попался! Равняйсь, смирно! И я стоял ровно под дождем с урной над головой, – что за балаган в нашем подъезде, и что это за гротескный перфоманс в парке в непогоду? Я был похож на Атланта, держащего небо, и я был похож на себя, держащего над головой мусорную урну, выходит интересное дело: Атлант боялся уронить небо на землю, я же боялся выпустить из рук мусорную урну.
Я случайно повернул голову вправо просто по какому-то наитию: что мне дают эти движения шеей и головой – кругом дождь, и это та самая унылая и однообразная картина на все то время, пока он идет. Ему под силу и кожу с мышц смыть, причем буквально, а не в переносном смысле, здесь переносить нечего и некуда, стоит только ему еще усилиться. Я прищурился. В скольких метрах от меня – начну не от бесконечного числа, а от десяти: в десяти, девяти, восьми метрах, ливень ведь помеха и никакой зоркости не хватит, чтобы точно сказать, – я видел человека. Или, вероятно, я не видел никого, кроме себя, а себя я мог пока видеть, держите, смотрите: руки, ноги и одежда – что меня удерживает от утопления, урна что ли? И все же кроме как на свое зрение уповать было больше не на что: ни на слух, ни на осязание. Первое и самое простое, что я мог сделать, это смотреть, и я справился прекрасно – посмотрел.
Я промыл глаза дождевой водой. Хм, в этом уравнении переменные не изменились, хоть еще раз в глаза воду дождевую залей, ага, лихие глазные капли, я все также видел человека. Не так далеко, чтобы мучить глаза, сильно-сильно прищуриваясь, или пальцами веки вверх и вниз оттягивать, всматриваясь, – подобными фокусами и зрение недолго подорвать. И не так близко, что можно было ему руку с урной, ее теперь так просто не бросишь, протянуть. Вроде: держи, я с тобой поделюсь. Впрочем, он и не стал бы брать урну, потому что у него была своя, и он держал ее над головой.
19
Я был в кухне – самое подходящее место для трапезы: меня-то лично отучили от пагубной, по мнению моих родителей, хотя в чем тут пагубность? но вполне безобидной, если не плевой, по моему мнению, привычки есть в комнате. Учили меня долго, но с большим терпением: как говорится, как следует не потерпишь, ничего не сделаешь так, как надо. Впрочем, лучше бы они проявили терпение в чем-нибудь другом. Занялись бы более плодотворным и полезным не только для меня, но и для себя делом. Например, ума бы набрались, чтобы ошибок не совершать. Ума в том, как правильно воспитать ребенка, так чтобы и кровью малой обошлось, и в старости не вернулось бы воспитание той же монетой. Конечно, как же иначе, дорогие читатели: без суровости нельзя, видите ли, без рукоприкладства не с первого раза урок усвоится.
Ладно, что-то я разошелся. Я сидел за маленьким столиком с квадратной столешницей. Я понимаю и знаю, что много гостей за него, конечно, не посадишь: кому-то придется либо уступить, либо выбрать, кто усядется, победив в игре «Камень, ножницы, бумага». Ой, как все сложно! Я было собрался насыпать в кружку какао: истосковался по нему страсть как! Какао – моя страсть и, похоже, любовь, которую никогда не предам. И был готов на безрассудство: буквально всю круглую банку в рот себе затолкать или горстями сухой порошок засыпать себе в горло. И потом, я же ведь поставил перед собой банку не для того, чтобы любоваться ею, телевизор или экран компьютера и то больше видов даст жадному взору.
Но что за дела, что за странность, готов был воскликнуть я и чуть со стула не упал – уж как удержался? Ох, и синяков бы я себе набил – мне это не кажется, хоть кулаками глаза в порошок сотри, три и три их, все равно не перестанет казаться. Я, собственно, так и сделал, кулаками глаза пару раз протер. Со мной в кухне присутствовала некая тень, почти незримая, будь она еще чуть-чуть прозрачнее и была бы совсем-совсем незримый. А случись наоборот, это уже была бы не незримость, а очень даже зримость. От тени не исходило ни звука, ни запаха, здесь и не возразишь, мол, с кем не бывает: спутал обман зрения с не обманом зрения, несмертельно. И вот этот человек- полуневидимка какой-то, не иначе, резко, я бы сказал по-хозяйски, открыл красную крышку банки. Вот же явление года: я в своем же доме и вдруг не сам себе король. Уже за меня принимают решения. Я вскрикнул: а-а-а! И вскочил со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся. Что за выходка, я так убытков не оберусь.
Шоу «Пугалка до смерти» продолжилось, потому как из уверенно и осторожно потряхиваемой банки какао насыпалось мне в кружку, да так аккуратно, что и крупицы не упало мимо. Получилось чуть больше обычного: этакая щепотка человека, которому говоришь не клади много, а он все равно старается насыпать столько, чтобы угодить всем: и чтобы себя не обделить, и другим показать, что прислушался к их словам. Да, чайными ложками тут не померяешь. И что, это забота обо мне или что? Я вскрикнул.