Фильм Александра Велединского «1993» – экранизация одноименного романа Сергея Шаргунова о «Черном октябре». Тридцать лет прошло, но до сих пор нет точной оценки произошедшим в Москве событиям. Что это было: расстрел президентом Борисом Ельциным демократии? Или же, наоборот, защита свобод, отвоеванных в самом начале девяностых? Ответов на этот исторически значимый вопрос фильм не дает – ему гораздо важнее зафиксировать не эфемерную правду, а память поколения, которое своими глазами увидело сожжение очередного Символа веры.
В прошлой жизни Виктор Брянцев (Евгений Цыганов) работал над секретным проектом в не менее секретном КБ, морально готовился получить звание кандидата наук и верил в возможность безоблачного будущего – того, из которого звезды видно. В 1991 году он проникся симпатиями к Борису Ельцину и защищал оплот свободы в Доме Советов от посягательств ГКЧП, клеил агитационные листовки и даже попал в кадры исторической хроники. Тогда в споре старого и нового победила демократия, выраженная в «Будке гласности» – желтом надувном сарайчике, в котором можно было сказать все, что на душе лежит. Спустя два года, когда СССР уже не было, а России еще не было, Брянцев заглядывает в злополучную будку и не знает, что сказать. Абсурдность «переходного периода» может передать только песня «Хор затейников из кондукторского резерва» группы НОМ. «Вместе с нами нагибайся, вместе с нами подымайся, говори: ту-ту-ру-ру». Удачливость экранизаций Велединского, похоже, в том, что режиссер не боится упрощать многостраничные талмуды, аккуратно, но смело дорабатывать их под экран. Из «1993», к примеру, была удалена характерная для прозы Шаргунова тягучесть, выраженная еще и в витиеватости языка. «Пушка поползла, выплюнула снаряд, и косматое грязноватое облачко вырвалось из очередного окна». Исчезли горящие в троллейбусах люди, неловкие сцены секса в лесу, разбухшие трупы в коллекторах, кабачковые оладьи. Вместе с ними пропало и предчувствие конца света, которым роман Шаргунова был пропитан, как рулет Dan cake – пальмовым жиром. Вместо серой и неприятно пахнущей реальности Виктор Брянцев, прямо как его товарищ по несчастью Петров из фильма Кирилла Серебренникова, смотрит веселые сны: поет со своими коллегами главную тему из «Черепашек-ниндзя», исполняет moonwalk на Луне, беседует с Циолковским, восставшим из мертвых ради подработки в такси. Русский бунт и русский космизм внезапно оказываются очень похожи — они одинаково беспощадны. И оба очень ко времени.
Прошло всего тридцать лет, живы свидетели и участники, но никто не сможет толком объяснить, что же произошло в той минувшей Москве. Кто первый открыл огонь у «Останкино»? Были ли мифические снайперы на крыше американского посольства? Символическая неопределенность 1993 года, похоже, останется с нами на долгие лета, превратившись в главный отечественный симулякр, российскую адаптацию ключевого для эпохи эссе «Вoйны в Заливе не было», в котором реальность боевых действий отсутствовала, а победитель конфликта был избран не полем боя, а телевидением. Велединский не берется быть обвинителем одной из сторон. Он даже сцену обстрела Белого дома из танков тактично опускает: нужды в тиражировании этих маркеров эпохи нет, они не несут в себе никакого смысла. За время говорит не отчет парящей над схваткой комиссии (итоги ее оказались весьма абстрактны), и уж точно не ангажированный телевизор, а оттиски бытовых воспоминаний: анекдоты и ларьки, Янка Дягилева из магнитофона «Романтик», легендарный «Глебыч», призраком бродящий по коридорам осажденной крепости. И, конечно, парадоксальность отечественной политики девяностых, уже не разбирающей всех этих «левых» и «правых». Пенсионеры-ельцинисты воинственно посасывают колу из стаканчиков McDonald’s. Ряженые офицеры-корниловцы, отголосок не проговоренной национальной травмы, стоят на защите серпа и молота. В России надо жить долго — чтобы увидеть своими глазами строительство новой, доселе невозможной реальности. «В данный исторический момент мне бы хотелось, чтобы наша семья безболезненно приспособилась к новым реалиям жизни», — мантра уставшего романтика в исполнении Цыганова к финалу заиграет новыми красками. Пока чадит Белый дом, где-то за углом ребятишки покупают мороженое и совсем не обращают внимания на клубы черного дыма. К регулярному разрушению Символов веры они готовы с младенчества, чего не сказать о Брянцевых. Главную же характеристику саге дал сам Сергей Шаргунов — это «семейный портрет на фоне горящего дома», попытка сохранить себя и близких в момент творения истории. Киновоплощение «1993», в отличие от романа, смотрит в будущее с энтузиазмом. И дом отбелим, и Майкл Джексон в Москву вернется. Если, конечно, он в ней вообще когда-то был. В мире симулякров ни в чем нельзя быть уверенным на все сто.