Именно благодаря этому мультфильму вошло в обиход обращение «Зая». Хотя анимационная лента «Пиф-паф, ой, ой, ой» нас интересует по несколько иным причинам. Она будто бы продолжает традицию «Очень синей бороды», а потому невольно дает классификацию криминального кино.
Конечно, пародируются в первую очередь легко узнаваемые и привычные для советского зрителя культурные явления. Но поскольку в основе ироничного стишка лежит «преступное деяние», то в итоге вам предложена криминальная классификация.
Чтобы было проще идентифицировать те или иные моменты, начнем с самого элементарного – третьего эпизода «Детский утренник», в котором без проблем можно узнать мотивы слэшеров. Есть совершенно криповый старикашка – охотник, зайка-переросток, который не слушал родителей. Нелепость ситуации подчеркивается пеньком, который «прилип» к тушке зайчика.
Четвертый эпизод «Экспериментальная постановка» легко соотносится с неонуаром и эксплойтативным кино. Потому исполнитель напоминает не только «Песняров», но разнообразных «детективов Шафтов». Опять же этому направлению соответствуют яркие цвета. А ещё нео-нуар подчеркнуто динамичен, но сдержан на слова, а потому: «Наше кредо – немногословность».
Самым богатым на подтексты является второй эпизод «Оперетта». С одной стороны его можно соотнести с трилл-комедиями («Кровавый четверг», «Девять ярдов» и т.д.). С другой стороны, имеется весьма коварный и охочий до маленькой Заи «граф Пиф-Паф», обладающий акцентированным немецким акцентом.
По этой причине этот образ надо выводить за рамки любвеобильного джентльмена-грабителя типа Арсена Люпена и аналогичных. В нём есть черточки гениального злодея, Вселенского Манипулятора, фактически Доктора Мабузе. И только небесам известно, зачем ему «на самом деле» была нужна Зая.
И в этой части мы подходим к сравнению, казалось бы, схожих в части криминального подхода первой и последней части мультфильма: «Драмы» и «Оперы». При более детальном анализе мы можем соотнести «драму» с классическим нуаром, который всегда стремился к реалистичности и документальности.
По этой причин охотник, напоминающий Казакова в «Человеке-амфибии», должен стрелять из настоящего автомата в актера, взявшего на себя роль зайца. А всё потому, что режиссер недоволен: «Можно, что-нибудь действительно стреляющее?»
В данном раскладе «Опера» соотносится с готическим триллером, недаром охотник напоминает Ивана Грозного. Хотя в этой части куда более важна, фактически скрытая от зрителя загадка: кто всё-таки съел морковь?
То есть «Охотник» становится проекцией Пугала, которое нередко настигает главных героев в т.н. «южной готике». Сам Заяц категорически отрицает причастность, полагая себя оклеветанным («Наш заяц – ВОР!!!»). А потому он воскресает не сам по себе, но как невинная жертва.