В тот год весна обрушила своё тепло на землю слишком рано. Вслед за ледяными ветрами, рвущими морозные сутки в клочья, без передышки и подготовки пришло тепло. Снега отступили незаметно, исчезнув, будто осенние туманы, оголив измученную безжалостной зимней стужей землю. Скрюченные кусты вернулись к жизни, освободив берега остывших рек от белых сугробов, давая взору возможность насладиться синевой чистой воды. Не дожидаясь, когда Венера сменит Юпитер на небосклоне, природа ожила и в чехарде пробуждающейся жизни поспешно взялась за привычную работу.
Древние сакуры уже приготовились распустить тысячи своих розовых цветов и подарить свой нектар мириадам очнувшихся ото сна насекомых, как вдруг ледяной северный ветер, рождённый в далекой студёной стране, обогнув горные хребты, бросил весеннюю землю в объятья вернувшейся зимы.
В эту самую пору уставший и стареющий самурай пересекал заледеневшую долину. Он долго шёл. Одежды его и доспехи, хранившие следы былой знатности и достатка, ныне представляли собой обноски, покорёженные листы металла да заскорузлые кожаные лоскуты. Его лошадь, с которой были пройдены все сражения и чуть ли не половина страны, пала от неизвестной болезни, перестав в один день просить пищи и водопоя. Любимая кобыла слегла в дороге под седлом хозяина, взглянув на него в последний раз своими огромными лиловыми глазами, будто говорящими о какой-то великой лошадиной скорби и усталости. Прощаясь с единственным своим другом, пожилой самурай поглаживал лошадиную морду, не в силах сдержать одинокой слезы, скользнувшей из глаз. Он оставил подругу дней посреди мёрзлой белой долины, над которой и вороньё не отважилось бы поднять свою стаю для охоты за падалью.
Так и тащился одинокий воин по одичавшей от стужи и холода пустынной земле, плёлся по тропам как столетний старик, которого ведут в путь не законы Бусидо, а привычка двигаться, привычка идти по жизни, чтобы не уйти из неё. Он шёл, не чуя холода, не ощущая усталости, не прикрывая лица от колючего ветра. Он просто шёл, склонившись всем телом вперёд, вглядываясь вдаль иссохшими от стужи глазами. Так брёл этот ещё физически крепкий, но уже немолодой мужчина несколько месяцев, выбирая наугад ориентир, продвигался к нему, а, дойдя до цели, выбирал следующий. Раз за разом, день за днём. И уже через долгие месяцы пути цель его бессмысленного движения определялась лишь сменой этих случайных ориентиров.
В этот день ориентиром ему служил ствол погибшей много лет назад сакуры, который теперь представлял собой почерневший от времени высокий пень. Добравшись до чёрной деревяшки, торчащей из земли, воин впервые решил присесть для отдыха. До этого морозного дня он отдыхал, лишь падая без сил на ночлег в том месте, где его настигала тьма ночи. Самурай присел возле пня, а затем оперся спиной о дерево и закрыл глаза, откинув назад голову.
Через некоторое время мужчина почувствовал невнятное шелковистое щекотание в области шеи, где-то справа. Не имея никакого желания шевелить руками, чтобы смахнуть с тела назойливое насекомое, самурай открыл глаза и лениво скосил их вниз, пытаясь увидеть того, кто искал тепла на его сонной артерии. Это была большая бабочка персикового цвета с побитыми заморозками крыльями, на которых природа оставила замысловатые узоры, напоминающие группу танцующих девушек. У неё были изумрудные глазки, усики, поникшие от морозного воздуха, и очень тонкие стройные лапки, покрытые маленькими волосками. Бабочка осторожно цеплялась ими за кожу человека как раз в том месте, где пульсировала его горячая кровь.
Самурай отчётливо вспомнил давний вечер после очень длинного сражения. Тот год он провёл на войне в северных провинциях страны. Сняв доспехи и верхние одежды, сбросив липкий от пота шлем, воин прилёг в тени старого клёна, положив голову на седло. Молодая лошадь паслась невдалеке, её шерсть была пропитана кровью поверженных хозяином врагов и, высыхая под палящим солнцем, покрывала спину и круп животного отвратительными тёмными пятнами, похожими на кору молодого дерева. Знойный воздух уходящего летнего дня имел солоноватый вкус и запах сладкого яблочного пирога, запахи смерти и победы перемешались, наполнив воздух тяжестью и спокойствием. Отдыхая, воин задремал недалеко от кленовой рощи. Рядом журчал холодный прозрачный ручей, и ветерок, меняя направление, обдавал лицо спящего приятной негой прохлады. Вечерние птицы, прятавшиеся от зноя в густой листве, осторожно распевались среди зелени. Человек спал, закинув правую руку под голову, а левой будто прикрывая живот от возможного нападения. Он всегда спал после сражения, спал, чтобы освободить память от кошмаров, которые рождают война, смерть и страх поверженных врагов. Самурай никогда не видел снов, он уже и забыл то время, когда в последний раз, отдыхая, имел способность к сновидениям. Это время осталось в детстве и сейчас представало в его памяти далёким, смутным и неправдоподобным узором, похожим на татуировку туземцев, привозимых в полон с далёких островов.
Но в тот знойный вечер, усыплённый жужжанием пчёл и стрёкотом снующих повсюду стрекоз, самурай видел сон: пригрезилось ему, что его волосы гладит прекрасная девушка в длинном бледно-персиковом платье, будто его голова лежит на её коленях, сложенных по-турецки, а зелёно-изумрудные глаза смотрят на него сверху, как звёзды. Солнце и звёзды одновременно. Это же невозможно?! И в то же время так реально. Только стоит протянуть руку, как она тот час же утонет в шёлке длинных девичьих волос, таких прохладно-свежих, как вода в ручье. И поддавшись этому желанию, воин протянул руку вверх… Что это? Разве волосы могут так щекотать пальцы? От неожиданности самурай вздрогнул и очнулся. С его протянутой руки упорхнула бабочка. Оглядевшись, он обомлел: над поляной, где он спал, порхали мотыльки, огромное количество бабочек – и жёлтые, и тёмные с красными полосками, и цвета кобальта с переливами. Какие же они были красивые!!!!
Он долго наблюдал за этим воздушным хороводом крылатых красавиц. Некоторые даже присаживались отдохнуть то на его голову, то на плечо, грудь, шею. Самурай пролежал так ещё некоторое время, и, взглянув в подёрнутое лёгкими облаками небо, отправился искать ночлег. Он шёл через гостеприимную поляну к ручью. Подойдя к воде, мужчина обратил внимание на порхающую с цветка на цветок крупную бабочку с крыльями персикового цвета и изумрудными глазками. Что же она ему напоминала? Что-то знакомое и почти родное… Что? Почему? Но так и не вспомнив свой сон, он стал подставлять руку к тому цветку, куда, по его предположениям, могла подлететь бабочка. Зачем он это делал, воин даже не задумывался. Он стал ловить насекомое, но так осторожно, что вскоре изумрудные глазки раскрылись навстречу его взгляду, а хрупкие крылья то складывались, то вновь расстилались на его ладони. Понимая, что бабочка может в любой момент перелететь на более привычный для неё цветок, самурай успел зажать её сложенные крылышки пальцами. Какие нежные, бархатные крылья… Почувствовав, что попала в беду, красавица трепетала в мужских руках, привычных лишь к тяжёлому мечу и крепкой хватке. Поразмыслив несколько секунд, воин сжалился над бьющимся в агонии мотыльком и разжал пальцы. Бабочка вспорхнула и упала в траву, оставив на пальцах самурая зеленый бархат своих нежных крыльев.
…Он никогда не забывал тот день, и сейчас, согревая своим телом другую замерзающую бабочку, вспоминая тот вечер у ручья, выдыхал с облегчением, радуясь и благодаря небеса за живую душу на его пути. Старик затаил дыхание, вновь взглянул на бабочку: нежное создание постепенно отогревалось, кончики крыльев сбросили иней, усики приподнимались. «Так, вот так», - подумал он и вздохнул.
Почувствовав движение тела человека, бабочка сложила крылья, собираясь взлететь. Самурай замер... Это был его последний вздох, он решил больше не дышать, чтобы не спугнуть свою посетительницу. Через минуту в висках застучало, он закрыл веки, не в силах больше держать их открытыми. Внутри всё дрожало, как от ударов тяжёлого языка по громадному колоколу. «Бооом, б-о-о-о-м». Тело вздрагивало, но ни один мускул на поверхности его не дёргался, оберегая сон мотылька. Сердце уже останавливалось, и всё, на что оно было способно, это десяток ударов в минуту, которых хватало, чтобы хоть как-то подталкивать густеющую кровь. В эти последние секунды своего пути воин отчётливо увидел Её, но рассматривал уже не глазами, а тем загадочным зрением, которое располагается где-то позади глаз, там, где всё так чётко и не размыто. Она лежала на его груди, уткнувшись влажным лицом в его шею и разбросав по всему телу свои длинные пряди. Они щекотали ему нос, губы, гладили по закрытым векам. Девушка плакала, всхлипывая, а слёзы, сбегая с её щёк, исчезали в уже намокших от них волосах. Он слышал только Её шёпот, который щекотал шею в том месте, где в последних конвульсиях вздрагивала аорта. «Не уходи... не уходи… не уходи…" И уже расставаясь с сознанием, самурай улыбнулся, поняв, что ещё пару часов его тело будет отдавать тепло этому хрупкому созданию.
Через минуту он умер…