В качестве оперативника группы быстрого реагирования я провëл всю молодость и зрелость, пока не вышел на пенсию. Историй со службы у меня вагон и маленькая тележка. Об одной из них я и хочу вам поведать.
Звать Сергей. В школе дали кличку «Серёжка», так она и по сей день за мной держится. Сейчас размениваю уже шестой десяток, вот недавно вручили мне тонометр, очки с аспирином да скромные, то есть, совсем никакие десять тысяч пенсии. С них накопил на поддержанный компьютер. С горем пополам разобрался, вчера нашёл эту сраную букву «ё» на клавиатуре.
Родился в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, в Воркуте. Детство было сытное: докторская колбаса каждый день лежала в холодильнике, а однажды, на Новый Год, мне подарили игрушечную железную дорогу метра в три длиной. Такая только у меня и была на весь двор, если не на весь район.
Детство прошло быстро, ещё быстрее кончились деньги после смерти отца. Выучился на юриста и пошёл в МВД. Первый год работал в ППС — скука смертная. Зато платили нехило, я матери даже двухкомнатную квартиру оформил.
Январь тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Холодное сонливое утро. Вторник. Руководство дало нам первое серьёзное задание.
***
— Совсем мозги отморозил? — просипел следователь. — Шевелись, а то остатки замёрзнут.
Недельная щетина, вся в снегу, обрамляет его искусанные посиневшие губы. Надо догонять остальных. Щурюсь. Глаза слезятся. Влага замерзает на ресницах. Дальше пяти шагов не вижу — силуэт команды съедает буран.
— Шевелись, кому говорю!
Он тыкает калашом мне в плечо, видимо, пытается разодрать дулом куртку. Сил нет. Тело ватное. Ступни горят и невыносимо чешутся.
Мы — опергруппа, и цель нашей вылазки — найти другую опергруппу. Последний сигнал послали позавчера утром и больше ни шиша — молчат как партизаны.
Я тяну лямки рюкзака ближе к шее, чтобы плечи не затекли окончательно, а после перехожу на тихий бег. Фёдор Михайлович — так мы зовём нашего следака и по совместительству старшого — злобно выдыхает, а с языка его уже срывается матерный окрик, но я успеваю поравняться с ним до того, как он оборачивается.
Снег скрипит и забивает пазы между портянками и берцами. Пытаюсь попасть в ритм шагов инспектора, чтобы не бесить его — не попадаю.
— Хорошая погодка сегодня… — ляпнул я.
Привычка у меня такая: говорить не к месту, поперёк. Следователь лишь протяжно шмыгает носом и ускоряет шаг.
— Фёдор Михайлович, — слышу бойкий голос, — надвигается метель, что делать будем?
Наконец мы догнали её. Якутка Саша, наша связистка, сняла перчатки и ударила по лопастям анемометра, а после сдула налёт инея с них.
— Вон там, Фёдор Михайлович!
Мы шестью глазами смотрим налево. Там мрачный, почти чёрный лес седеет в тумане. Контуры смываются, но мне удаётся разглядеть много… очень много «галочек» в небе. Птицы приближаются, и их крик слышен уже здесь.
— Дрянь… — он плюнул и протёр линзы полевого бинокля, — Саша, далеко до города?
— Полтора километра, Фёдор Михайлович!
— Не успеем… — пробормотал мужчина, закручивая бороду в канат. — Саша, передай остальным, что переходим на рации!
— Сделаем, Фёдор Михайлович! — как бы она не кричала, ветер тушил её голос.
Снежные хлопья на бешеной скорости дерут щёки. Вообще не исключено, что минус тридцать вскоре превратится в минус сорок, а потом и в минус пятьдесят. Вдохнёшь полной грудью — воспаление лёгких и принудительное кормление микстурой обеспечено недели так на три.
В толстой маске душно и колет нос. Дыхательные отверстия мгновенно закупориваются инеем. Так и до гипоксии недалеко. Но между гипоксией и микстурой я выбираю гипоксию.
Рация в кармане зашумела. Достаю её, светодиод красный:
«Накаркал ты, Серёжа…» — инспектора сквозь помехи слышно плохо.
Трясущимися пальцами нажимаю на кнопку.
«Фёдор Михайлович, — шепчу я, задыхаясь, — вы меня по имени назвали…»
Рация вновь шипит. Слышно прерывистое дыхание. Он на секунду замешкался.
«Ещё раз сморозишь херню про погоду — дам ремня и не посмотрю на то, что я не твой папаша!»
Саша, видимо, поймала нашу частоту. Из микрофона донëсся её звонкий смех.
«Конец связи!»