Тамбов. Март. Бабушки, воробьи, вахтер, новые "друзья".
"... — Кто я такой? — вскричал филолог. — Захламленный пустырь? Обломок граммофонного диска? Ржавый велосипедный насос с помойки? Бутылочка из-под микстуры? Окаменевший башмак, который зиму пролежал во рву? Березовый лист, прилипший к ягодице инвалида? Инвентарный жетон на спинке кресла в партере Мариинского театра? Бывший в употреблении пластырь?.."
(Сергей Довлатов).
Такой режим, как день - работа, вечер и ночь - пьянство, моя тушка долго выдержать не могла. Примерно на пятые сутки наступило утро, когда я нашел тысячу причин, чтобы не идти на работу, и ни одной, чтобы не идти в ближайшую "Пятёрочку".
Немного разгладив лицо с помощью очередной порции крепкого напитка вместо утреннего чая, приняв душ, и даже с трудом побрившись, я все же решил попробовать дойти до объекта, а там будь что будет. Может и доживу хотя бы до обеда, а потом свалю по-тихому. Спать под бормотание телевизора и болеть. Ибо пить уже сил никаких не было, а оставаться дома одному было страшно.
Сознание путалось, голова кружилась, слегка покачиваясь и держась за перила лестницы, я вышел во двор. Холодный мартовский воздух слегка взбодрил. Я закурил и грустно побрел в направлении работы.
Город уже проснулся и понемногу начинал жить своей, совсем непонятной для меня тогда жизнью. Мимо ехали в трамвае люди с хмурыми лицами. Они смотрели на меня из окон и, наверное, все про меня понимали. Дети шли в школу со своими портфелями и мешками со сменкой. Бабушки, организовав мини-рынок у тротуара, раскладывали на самодельных лотках домашнее сало и квашеную капусту. Волоокий кавказец, оставив свою тележку товаром, долго смотрел мне вслед, и я чувствовал его осуждающий взгляд спиной. Даже воробьи у обочины, прекратив битву за хлебную корку, при моем приближении притихли на минутку, хотя я не представлял для них никакой опасности.
В том моем состоянии я был самый безобидный на свете человек. Мне было плохо, страшно, мне хотелось забиться в какую-нибудь нору, чтобы не видеть никого, и чтобы меня никто не видел. Мне казалось, что все вокруг смотрят на меня и усмехаются, все понимая и осуждая.
Но надо было идти. И я шёл, обливаясь потом, несмотря на лёгкий утренний морозец. Туман застилал слезящиеся глаза, и внезапно захотелось сдохнуть. Лечь прямо здесь, на тротуаре, и смотреть в весеннее небо, ни о чем не думая. Оставалось пройти ещё несколько сот метров. Силы и желание идти таяли с каждым шагом.
Через некоторое время, за поворотом на примыкающую улицу, показалась проходная с отваливающейся от стен штукатуркой и турникетом внутри, через который предстояло пройти твёрдой походкой, стараясь дышать через нос, чтобы не спалиться. И предъявить охране паспорт. Паспорт лежал, заранее приготовленный, в заднем кармане любимых и немного грязных от ночных походов брюк а-ля милитери.
Вахтер со скучающим видом курил на крыльце. Завидев меня, он выбросил бычок в урну и, не заходя внутрь, застыл у входа, внимательно глядя на мою уныло приближающуюся фигуру. Это уже было выше моих сил. Люди в трамвае, облезлый кот у подъезда, бабушки со своими банками на рынке, даже воробьи, все, как сговорившись, смотрели на меня сегодня с ухмылками и осуждением, словно я не человек, а ходячая устрица с жёлтого карлика из созвездия Рыб. И теперь ещё этот гребаный вахтер, мимо которого надо пройти, поздоровавшись и с улыбкой на лице, как ни в чем не бывало...
Я остановился метрах в пяти, посмотрел в его прищуренные глаза на небритом лице, развернулся и закурил. В отравленном алкоголем и никотином зароились мысли:
"Что я здесь делаю? Зачем я сюда пришёл? Для чего мне все эти подвиги? И за что мне все эти муки адовы?! А вот нате, выкусите! И катись оно все к чертям собачьим! Нет меня. Забудьте. Вы меня не видели. Я в норке. Баста."
Не отдавая себе отчёта, почти на автомате, моё тело двинулось в обратном направлении. За поворотом, скрывшись с глаз бдительного стража проходной, мне стало немного легче. Паническая атака отступила. Сняв шапку и вытерев мокрый от пота лоб, я почти трусцой направился в сторону дома со своей холостяцкой однушкой, по пути, конечно не забыв завернуть в ближайшую к дому "Пятёрочку". Благо было почти 9 утра и все, что мне тогда было нужно, уже вполне легально продавалось.
У магазина стояли, поддерживая друг друга, двое страждущих. Им было заметно хуже, чем мне. По их виду было заметно, что заплыв в никуда у них начался гораздо раньше моего. По их заискивающим взглядам было ясно, что денег на опохмел у них нет. От слова "совсем".
- Что, болезные? Плохо вам? Пошли, похмелю.
Лица бедолаг мигом оживились и они, заулыбавшись от внезапно привалившего счастья, двинулись следом за мной. Автоматические двери магазина приветливо распахнулись, приглашая внутрь утренних покупателей. Впереди был новый день. Жизнь налаживалась...