Феденька занимался балетом. Классическим. Под красивую музыку и в красивых трико. Про красоту трико ему объяснила мама. Но он сомневался. Ему больше нравилась форма военных, или пожарных, ну или врачей. Балетные костюмы – такие красивые, и яркие он не любил. Но разве маме возразишь? Аргументов не хватит. Мама сказала, что красивые, значит красивые! И точка.
Мама была в восторге от балета, ходила на спектакли и смотрела постановки по телевизору. Балет был ее страстью. Статуэтки - балерины, брелки в виде пуантов постепенно заполнили стеклянный шкаф с посудой и саму посуду вытеснили на неприметную закрытую полку. У Фединой мамы танцевать не вышло: крупных и полноватых в такую волшебную и возвышенную профессию не брали.
Но как же сильно мама любила балет! И как же люто, с каждым годом все больше, Феденька н е н а в и д е л свои трико. А еще мягкие балетные туфли. Да, в общем-то, и сами танцы он недолюбливал, но стоически терпел. И занимался, с раннего детства, стараясь понять, почему все это красиво, и почему именно ему нужно делать сложные пируэты.
Жете, балансе, плие, соте, антраша… Эти слова он знал хорошо, и умел исполнять то, что под ними подразумевалось. Преподаватель в школе танцев - худенькая женщина, с прямой спиной, аккуратным пучком и скрипучим голосом, громко выкрикивала эти французские слова, сердилась и делала бесконечные замечания. То ли от ее скрипучего голоса, то ли от вечных колкостей, ежеминутно адресовавшихся каждому ученику, у Феди сводило живот. Ему становилось плохо до боли каждый раз, когда он переступал порог класса. От этого он делался бледным, щеки приобретали зеленоватый оттенок, а иногда он вздрагивал из-за непонятно откуда взявшегося озноба. Преподаватель замечала это и стыдила его перед остальными учениками.
У Феденьки получалось в целом неплохо, но звезд с неба он не хватал. Так говорила преподаватель. Чтобы хватать звезды, нужно было желание до них дотянуться. А про его желания никто как-то и не спрашивал. Мальчик лишь обреченно вздыхал и метал, чтобы от него отвязались. И преподаватель, и мама. Но ребенком он был воспитанным, и озвучить столь дерзкие и неподобающие мысли он не мог.
Папа в Фединой жизни появлялся изредка. Сосуществовать со слишком деятельной и властной бывшей женой было ему не под силу. Вначале папа часто уезжал в командировки, а потом и вовсе ушел. Тихо, без скандалов. Он исправно платил алименты, приходил по выходным или праздникам. Дарил игрушки. Хлопал сына по плечу и говорил: «Будь мужиком!», но никогда не пояснял, что это значило. Нет! Говорил иногда, что нужно слушаться маму. Да это Феденька и сам знал. Иначе-то как?
Феденька хорошо грассировал. Шутка ли, с первого класса учил французский язык. Так тоже мама сказала. Она говорила, что это романтичный язык, полезный для будущего солиста балета и мечтательно закатывала глаза, когда Феденька зубрил тексты про школу, столицы, домашних животных, словом, все, что задавали. А «шер маман» (*chère maman - в переводе с французского, «дорогая мама») следила как коршун. Проверяла вечерами домашку и не давала спуску.
Еще она отдала его на пианино. «Фоно» давалось ему легко. Заниматься можно было с удовольствием, учитель попался хороший. Дома Феденька играл Моцарта и Чайковского. Но, когда мамы не было рядом, втыкал наушники в корпус синтезатора и тихо, так чтобы никто, кроме него не слышал, поигрывал рок, ну как умел, на слух подбирал любимые песни.
Так и жил. Учился как благородная девица. Только вышивать крестиком мама не заставляла. Но однажды, когда он увидел пяльцы и моток разноцветных ниток, он сбежал из дома. На целый вечер. Он поднялся по лестнице до чердака и долго сидел, переосмысливая свою жизнь. Он решил заявить маме, что балет, французский и фортепиано – еще куда ни шло, но вот вышивать он категорически не согласен.
Когда немножко попустило, он вернулся в квартиру. Пахло сердечными каплями, а мама причитала, что ребенок отбился от рук. И оказалось, что мама вытащила вышивание для себя. Он выдохнул с облегчением и расслабился, насколько это было возможно. Весь вечер он просидел за синтезатором и особенно вдохновенно играл очередной менуэт, один, по кругу, доводя до совершенства выдуманные композитором пассажи. Играл, пока соседи не постучали по батарее. Тогда мама, довольная усидчивостью сына, отпустила его, наконец, поиграть в компьютер.
Когда Феденька был маленьким и ходил в начальную школу, одноклассники дразнили его, считали странным. Никто из параллели, кроме него, не занимался танцами. В девяностые мало кто мечтал о высоком искусстве, выжить бы. В средней школе начались вполне реальные проблемы. Пару раз ему крепко досталось: когда он проходил через арку и сворачивал во двор, его подкарауливали местные хулиганы и отвешивали крепких тумаков, приговаривая, что он «балерун». Мама тогда пыталась уговорами и угрозами выпытать, кто пытался угробить ее мальчика. Но Феденька решил ничего не говорить. Он хотел сам справиться с проблемой. Это в его понимании было как раз «по-мужски».
Танцевать, по мнению дворовых пацанов, было стремно. Федя уважал балет, потому что его любила мама, но заниматься им не хотел. И, в целом, был согласен с обидчиками. И даже, благодаря парочке встреч с ними, придумал себе новое увлечение. В единственный свободный от репетиций день он стал задерживаться в школе, там физрук бесплатно преподавал карате. Занимался он тайно, маме не говорил. Она бы не одобрила. Но этот спорт, в отличие от балета, нравился ему безоговорочно.
Вскоре обидчики из подворотни естественным и вполне объяснимым образом зауважали парня, хоть и цедили иногда сквозь зубы противное словечко «балерун», которого, как объясняли балетные преподаватели, в русском языке не существовало. Но теперь вчерашние обидчики делали это тихо, потому что не хотели огрести звонких ударов...