«Ой как, батюшки мои, порой жизнь-то разворачивается, – начала свой рассказ баба Тоня. – Вот Анна Степановна, голубушка, четверых деточек подняла. Муж у ней рано помер, но так она больше взамуж и не двинулась, хотя видная была, красавишна. Но дети! Об их заботилася! Два сына да две дочки. Всем образование помогла получить. Недоедала, себе жалела обнову купить, а им денежку посылала. Да и то: кто ж им там в городах-то подаст?! Вот и тянулась, ноги уж худо ходили, а всё равно на работу плелась – бухгалтершей в школе была.
Ну вот и слегла. Слегла сильно. Соседка Валентина всем детям телеграммы отправила. Мол, так и так, матерь ваша в районную больничку переселилась. Приехала только одна дочка, которая постарше. Пожила малёхо, договорилась с соседкой Валей, чтобы та пока матери помогала, а сама, мол, к лету разгребётся с делами да вернётся. Потом, можа, маму к себе увезёт.
Ну и всё! Анна Степановна не ходит и по сей день, но из разума-то не выжила и вынесла такое постановление: оформила как-то Валентину сиделицей, что ли. Та за неё и пенсию получает, и живёт у неё. А детки родны, обласканные, пишут, что, мол, никак у нас приехать не получается, работы много, деточки свои вниманья требуют. А ты уж, мать, живи, раз за тобой соседка досматривает.
Одна только младшенькая дочечка забеспокоилась – материну пенсию давай считать. Мол, куды её Валентина тратит да на каки таки нужды? Письмо аж написала куды-то, начальство приезжало, разбиралося. Каково соседке Вале такое вытерпеть было за труды? Да и Анне Степановне стыдобища: ну-кося, дочерь родная жалобы строчит, дак сама бы приехала и ухаживала б за матушкой родимой!»
Баба Тоня глубоко вздохнула и вытерла набежавшую слезу: «Хотя ведь детки-то у Анны Степановны таки хорошие росли, всё около матери тёрлись, и в огороде вместях, и в лесу грибы-ягоды собирать да потом их продавать – не чурались труда-то, всё делали. Можа, их так города попортили, а? Вишь вот, и приехать не могут, и к себе, мол, забрать тебя, мамонька, некуда!
А ведь она-то их растила, всё здоровье им, все силушки отдала. И вот как жизнь-то развернулася! Ой, не приведи Господь! Со мной-то ныне дочерь живёт, на неё вся и надежда, досмотрит уж меня всяко».
День клонился к вечеру, баба Тоня устала от своего эмоционального рассказа и поднялась с лавочки: «Пойду, однако, полежу чуток». Но пройдя несколько шагов, добавила: «Да, жизня – она такая, не знаешь, где тебе подножку подставит. Разве ж было в думах у матери, что она деткам родным в тягость будет? Хотя вот и у них, поди-ка, свои есть причины-то. А?»