18+
– Conversi ad Dominum Deum Patrem omnipotentem… – священник читал молитву, перезаряжая револьвер.
Кувалдин и отец Арсений прятались за побитой Юриной «десяткой» на противоположной от секс-шопа стороне дороги. Напротив них, возле ТЦ «Майтул», абсолютно обескураженные, прикрываясь вшивенькой «Окой», ожидали удачного момента для нападения Сабиров, Леухов и Гинзбург.
Роман Вагон, ярость которого не ведала предела, беспощадно крушил окрестности, разбивал стёкла витрин и в беспамятстве топтал упырей, мешающихся под его огромными, как колонны, ногами. Три шестёрки на лбу горели огнём, а вторая рука чудовища, ещё вчера отстреленная Санчесом ван Халеном, по каким-то неведомым причинам снова находилась на своём месте. Она выглядела изуродованной и почерневшей, и то ли от неё, то ли от бегущих мертвецов исходил мерзостный запах гниющей плоти. Израненное тело Вагона было испещрено отверстиями от пуль и осколками гранаты, брошенной в него минутой ранее; однако это никоим образом не сказалось на его мобильности и способности убивать, которую он поспешил продемонстрировать при первом удобном случае.
Летящие издалека «гирлянды» полицейских машин сопровождались заунывным кличем сирен. Три автомобиля МВД, которые явились вслед за Сабировым, ещё не догадывались, что едут на убой. Их экипажи безотлагательно вступили в битву, но табельное оружие было бессильно против великана. Мощным ударом ноги каннибал оттолкнул одну из машин к обочине; совершенно не замечая выстрелов и вонзавшихся в него пуль, поймал неосторожного полицейского и откусил лицо несчастному, увековечив героя в памяти народа посмертно. В Городе N про эту страшную смерть ещё долго будут вспоминать, окрестив её «поцелуем Вагона», как, в общем-то, не забудут и весь этот спонтанный Апокалипсис.
– Гранаты его не берут… – заключил Кувалдин. – Сколько у нас сигнальных свечей?
– Две, – отец Арсений вынул из сумки пару пиротехнических гильз.
Юра взял обе, после чего знаками подозвал к себе Пашу Леухова.
– У тебя, кажется, была взрывчатка? – спросил он священника снова.
– Да, С-4, – ответил тот.
– У нас в спецназе его называли пластитом, – сказал Кувалдин, принимая из рук отца Арсения заряд и детонирующий шнур.
План Юры был прост, но в то же время смертельно опасен. Он подразумевал три этапа: привлечь внимание толстяка, увести его с поля боя и благополучно подорвать на безопасном расстоянии.
Вскоре фальшфейер в руке спецназовца уже привлекательно искрился, а Роман Вагон, манимый «остренькой закуской», покорно следовал за сигнальным огнём. Пашка держался в стороне и ожидал сигнала.
Прибывшим полицейским повезло меньше всех: тела тех, кто не успел убежать, разорвали, а внутренности растащили по улице. Око противника снова всецело было обращено на каменотёсов, пробуждавших к себе живой плотский интерес. Отстрел ходячих мертвецов продолжился с особой осторожностью: увлечённый фальшфейером каннибал неуклюже двигался по улице, ускоряя тяжёлую поступь.
Ожиревший великан прошёл в нескольких метрах от старой «Оки», повинуясь Кувалдину, как музыкант дирижёру, после чего замахнулся на Юру своей гниющей рукой, но спецназовец сумел увернуться. Вагон по инерции неуклюже подался вперёд и головой пробил ветрину «Майтула». Затем он со «стеклянной перхотью» на голове и рычанием в зубах снова бросился на Кувалдина, вынудив того отступить внутрь торгового центра. Продвигаясь всё глубже, Юра увлекал монстра за собой. Когда каннибал скрылся из виду, следом за ним прошмыгнул Пашка Леухов, крепко прижимая к груди катушку детонирующего шнура, взрыватель и два брикета С-4.
Тем временем тело Бельфегора, до сих пор казавшееся безжизненным, оживало. Пальцы начинали шевелиться, затем и прочие конечности поспешили пробудиться. Неестественными резкими движениями вставали на место кости, с противным треском вправлялись суставы. Он, будто поддерживаемый незримым домкратом, поднялся на ноги. Шейные позвонки снова выстроились в ряд, и последней на своём месте оказалась бородатая голова, омерзительно повернувшись, как у пластмассовой куклы.
Пули его не брали: он переносил их урон почти незаметно для себя, лишь тело слегка подрагивало, глуша кинетическую энергию снаряда. Архидемон неумолимо шагал вперёд, потрясывая своим массивным членом, а вокруг, как черти, суетились мертвецы.
Над крышами домов пролетел объятый огнём небесный камень и рухнул где-то в черте города. Вдогонку за грохотом упавшей звезды квартал настигла ударная волна, выбив окна зданий и окончательно «раздев» застеклённый «Майтул». Мать-земля содрогнулась, из последних сил сдерживая натиск возмущённого ада.
Чёрный густой дым поднимался с разных концов города. Он стремился в высь и пеленой смога растягивался по небу, которое становилось бесцветным – мир мрачнел. Поднявшийся противный ветерок колыхал рваный балахон и клочковатую борода Бельфегора. Начиналась буря.
Призванный остановить это сатанинское безобразие взрывчатый боеприпас, заранее лишённый кольца, был брошен в сторону Пахома товарищем старшим лейтенантом. К великому несчастью каменотёсов, эта инициатива плачевно обернулась для своего исполнителя: безмятежный Бельфегор, как бейсбольный кэтчер, поймал гранату и отправил назад. Детонация произошла посередине проезжей части, накрыв взрывом обе стороны.
Когда контуженный взрывом Гинзбург пытался подняться на четвереньки, из его уха струилась тёплая кровь. Картинка в глазах пульсировала и тряслась, а временами меркла. Сквозь мутную пелену он видел, но уже совершенно не слышал окровавленного отца Арсения, в одиночку сражавшегося с врагами: автоматная очередь из оружия в его руках была крайним препятствием для мертвецов. Неокрепшая оборона каменотёсов рушилась. Чуть в стороне, рядом с пострадавшей «Окой», лежало тело Сабирова без признаков жизни.
Тяжёлый удар опустился на спину изнемогающего Александра Гинзбурга и он, задыхаясь, снова пал на сырой асфальт. Последнее, что он видел – одержимое яростью лицо оскорблённого отца Кирилла. С его губ, беззвучно шепчущих проклятья, капала перемешанная с кровью слюна; взгляд был свирепым и холодным. Руки бывшего священника всё туже сжимали шею человека из прошлого.
Твердыня разврата сдавала свои позиции. Хрупкие стены секс-шопа вибрировали, отягощённые нечестивым бесчинством ада, что выплеснулся на улицы города. Некогда покойно стоящие на своих полках фаллические инструменты подрагивали, угрожая сорваться с насиженных мест и в беспорядке рассыпаться по голубому кафелю. Мертвецы прорывались внутрь.
– Ничего, Лёшка, поваляетесь ещё с Четырёхлистником в ромашковом поле, – Немец занял боевую позицию. Его руки крепко держали ствол «АК-74», палец лежал на спусковом крючке.
– Надеюсь, ты поел перед боем… – послышалось в ответ.
Перевёрнутый шкаф, как последний фортификационный рубеж, ограждал Алексея и Немца от прочего пространства торгового зала. Лёша, крепко обхватив массивную рукоять «Дэсэт Игл» обеими руками, в мучительном томлении ожидал приближения врагов. Миролюбивый приветливый парень Лёшка не был бойцом, а, скорее, милым дипломатом, которого любили все. Далёкий от дел воинской доблести, даже не служивший в армии, он вступал на неизведанную тропу, дикую дорожку, на которой вынужден был противостоять древнему злу на правах секретного оружия всего человечества. Его бросало в жар от волнения, ладони потели, мысли путались. Так хотелось проснуться, но остро ощутимая явь беспощадно лишала всех шансов на сновиденческую природу происходящего.
Немец, как старший товарищ, вёл себя по-геройски решительно, хотя на самом деле за его показной храбростью скрывался страх куда более глубокий, нежели у молодого Алексея. Ужас в его противоречивой душе был настолько запутан и неясен, что сбивал с толку самого Немца; единственное, что ему оставалось – это переступить через себя и принять свою судьбу. Осознание ответственности, возложенной на него отцом Арсением, заглушало чувство собственной никчёмности и давало шанс искупления прежде всего для себя самого. В бой он вступил самоотверженно, но осторожно.
– А.У.Е. Сатан, пацаны, – произнёс он, когда первая партия покойников оказалась в зоне досягаемости пули, и открыл стрельбу.
Недруг был встречен шквальным огнём. Немец воодушевлённо кричал, выплёскивая сублимированную из страха ярость на противника:
– В очередь, сукины дети, в очередь!
Пули поражали мертвецов, попутно уничтожая секс-шоп и его запретные плоды. Флакончики лубрикантов высвобождали своё содержимое, фейерверком выплёскивая смазку, которая оседала на ходячих трупах; простреленная искусственная женщина – Анжела, раздутая в полный рост, поспешно освобождала своё нутро от воздуха; вагинальные шарики, как бусинки, сыпались с полок; резиновые члены разных размеров, выстроенные в ряд, падали, словно поражённые эпидемией импотенции.
Когда стрельба приостановилась, в магазин вошёл Бельфегор – бородатое тело с внушительным пенисом, ведущим своего хозяина вперёд. Следом, держась за раненое плечо, вошёл художник Землицкий, потом – Лиана Розберг; взъерошенная и неопрятная, она ещё больше напоминала ведьму. Художник и ведьма в сопровождении мертвецов разошлись в разные стороны и скрылись из зоны видимости. Бельфегор направился прямо.
Отец Павел затаился в тени; ДимПёс и Хард встали спиной друг другу: Антон – с пистолетом, Рома держал в руках палицу с тяжёлым многогранным навершием; Елисей, избавившийся от своего недуга, пребывал в состоянии непривычного для него покоя. Бойцы скрывались за импровизированными укреплениями в ожидании атаки тёмных сил. На первый взгляд могло показаться, что от сопротивления остались лишь двое боеспособных каменотёсов – Лёша и Немец. Они единственные стояли во весь рост и гордо смотрели в костлявое лицо смерти. Друзья перезаряжались.
Направив дуло автомата на Бельфегора, Немец переключил оружие в режим одиночных выстрелов, вздёрнул затвор и, прицеливаясь, протяжно выдохнул, как бывалый снайпер.
По потолку что-то пробежало – чёрное и жуткое, похожее на паука. Двигаясь на четвереньках, оно перебирало своими тонкими, как лапки насекомого, конечностями; с головы веником свешивались тёмные сальные волосы. Существо остановилось в нескольких метрах от Немца и посмотрело на него, вытянув неестественно длинную шею. Два синих огонька заменяли ему глаза.
– Привет, пупсик… а ты изменилась… причёску что ли поменяла? – сказал Немец, признав в монстре свою старую знакомую – Черепкову.
Гроза мужчин, точнее то, что ею когда-то было, двигалась с нечеловеческой быстротой. Выстрелы Немца не поспевали за ней: маньячка бегала по потолку, прыгала на отвесные стены, и редкие пули, достигавшие цели, не могли её остановить или замедлить.
– Бельфегор! – послышался со стороны входа уверенный, но обессилевший оклик.
В остатках дверного проёма, пошатываясь, стоял отец Арсений: он тяжело дышал, лоскуты одежды были пропитаны кровью; израненные руки держали автомат.
Демон обернулся с недовольным видом и нерасторопно шагнул навстречу священнику.
– Изыди, моаветянская мерзость! – воскликнул тот и нажал на спусковой крючок.
Пули били кучно, в солнечное сплетение. Выстрелы замедляли, но не останавливали посланника ада. Вместо крови по его груди разливалась чёрная шипящая жижа. На воздухе она пузырилась, как кипящая нефть, временами капая на пол тягучей противной субстанцией. Вспышки автоматной очереди ослепляли демона, но он упорно продолжал своё шествие, бросая себя на благочестивую амбразуру отца Арсения.
Когда патроны закончились, святой отец был вынужден отступить. Автомат, исчерпавший свой ресурс, он бросил себе под ноги, а сам скрылся за ближайшим стеллажом, беспомощно нырнув в левый фланг. Бельфегор надменно захохотал, одурманенный своим превосходством, и этот замогильный смех разлился по магазину.
– Ты жалок, священник. Как и весь ваш род – безнадёжен, – громко вещал демон. – Ваш Бог вас не защитит, и это справедливо. Вы провозгласили самозванца божьим сыном, надругались над райским садом, осквернили Землю – этот комок грязи и навоза. Вы слепо чтите письмена, искажённые чужой рукой, верите в идеи, смысл которых понять не можете. Этот мир сотни лет назад был оставлен без присмотра, он жаждет порядка и твёрдой руки. Разве людская жизнь – это не мучение и унижение? Разве вы не устали от этой бессмысленной борьбы? Я предлагаю скинуть это бремя, стать частью чего-то большего – единого организма, коллективного сознания; вы это зовёте утопией. Вечная жизнь, лишённая тягостных страстей. Я предлагаю не рабство, я предлагаю свободу.
Он страстно и воодушевлённо произносил эти громкие слова, медленно шествуя мимо торговых рядов, раскинув руки, словно в попытке объять непокорный мир. «Принесите мне его голову, я хочу заглянуть в его мёртвые глаза», – приказал он своим безжизненным воинам, а сам терпеливо встал с краю, заложив руки за спину и важно задрав бородатый подбородок. Когда мертвецы разбрелись в поисках жертвы, Бельфегор начал не спеша расхаживать вдоль крайнего ряда стеллажей, с интересом рассматривая диковинные интимные приспособления на полках. Его взгляд упал на фаллоимитатор в коробке с изображением страшного бородатого дядьки: «РАСПУТИН» – было написано на ней.
В руках священника сверкали револьверы. Он с усилием переставлял подкашивающиеся ноги. Святой отец, прихрамывая, продвигался по лабиринту секс-шопа и, порой, останавливался, чтобы привести в порядок дыхание и ответить противнику новой порцией пуль. Во время очередного манёвра он столкнулся с Немцем.
– Тебе что тут надо? – тяжело дыша спросил отец Арсений.
– Да не горячись, общее дело делаем, – поспешил успокоить Немец священника.
Отец Арсений, как загнанная лошадь, сбежавшая с арены сражения в предсмертной агонии, угасал на глазах.
– Ты… должен быть с Алексеем… – произнёс святой отец в предобморочном состоянии. Он схватил афериста за ворот, и тот помог ему опуститься на пол.
Один за другим раздались выстрелы «пустынного орла».
– Да не беспокойся ты. Всё под контролем, – наигранный позитив Немца не выглядел убедительно. – Лёшка – парень не промах, не пропадёт. Павел его прикроет… Что делать-то будем?
– А говорил… что боишься… – отец Арсений, прикрыв глаза, выдавил из себя усталую улыбку. Он тяжело проглотил большой тягучий ком, застрявший в горле. Священник умирал.
Фриц осторожно, минуя многочисленные кровоточащие раны, попытался ухватиться за еле живого отца Арсения. Тонкие струйки крови текли по телу священнослужителя, окропляя Немца. Он оттащил католика в сторону; за телом широкой полосой тянулся красный след. Остановившись, Фриц расстрелял пару мертвецов, грозивших нападением. По потолку пробежала неуловимая Черепкова.
– Мне бы эту тварь замочить… слишком она быстрая, – Немец придвинул святого отца к тумбе с афродизиаками возле стены и присел на корточки напротив, оглядываясь. – Ты, главное, держись… Совсем хреново выглядишь.
Где-то рядом копошились мертвецы: их тяжёлые хрипы, доносились из прогнивших бронхов. Размеренный стук чьих-то каблуков доносился из-за соседнего стеллажа, оповещая о приближении очередного нежелательного гостя. Выстрелы «Дэсэт Игл» в руках Лёши участились, чередуясь с выстрелами «Грача» отца Павла.
– Сейчас… потерпи, – Немец вручил священнику свой «АК», – у нас там аптечка. Я тебя подшаманю. Я в армии в медроте служил… Перекись и зелёнка творят чудеса…
Он не слышал, как что-то опустилось со стены. Не видел, как бесшумно это подкралось сзади. Когда он ощутил, как чья-то ледяная рука крепко сжала его голень, было уже поздно.
Вскоре Немец уже беспомощно волочился по полу, отдаляясь от умирающего отца Арсения. Неизвестная сила влекла его с незавидной быстротой, а он, Немец, как ребёнок, не в силах противиться, послушно повиновался чужой воле, пока не очутился в соседней комнате, задёрнутой шторами. Жертвенные силки захлопнулись: синеглазая Черепкова снова продемонстрировала женское превосходство над мужской слабостью. Немец, принуждённый к нежелательной аудиенции, скрылся из виду, и лишь красные занавески, отделявшие комнату от главного зала, миролюбиво колыхались.
Святой отец остался наедине с собственной смертью. Её посланники подкрадывались всё ближе, и шанс спокойно умереть от кровопотери безнадёжно ускользал.
Отец Арсений цеплялся за последние жизненные силы, которые ежесекундно истончались. Он мучительно, опираясь на автомат, поднялся на ноги. С кончиков его пальцев капала кровь.
Взяв в руки тяжёлый «АК-74», он сделал первый неустойчивый шаг. Опьянённый недостатком кислорода мозг с трудом удерживал тело в вертикальном положении. Корпус священника шатался, отчего дуло автоматического оружия чертило неровные круги в воздухе.
– Господь… пастырь мой… – сказал он ослабшим голосом и снял автомат с предохранителя.
Чужая рука схватила его оружие за ствол.
Перед священнослужителем, подобно ангелу смерти, возник Епифан Землицкий. Он легко совладал с измотанным отцом Арсением, направив дуло автомата в потолок. Раздались короткие бессмысленные выстрелы.
Нелепая схватка продолжилась недолго: наполненные злорадным безумием глаза художника вспыхнули страстью убийцы, и острое лезвие ножа скользнуло меж рёбер священника.
Когда сознание покидало обмякшее тело святого отца, в его голове мелькнула последняя мысль этой жизни: «Нет, всё же мы небезнадёжны», – и он закрыл глаза навсегда.
Художник довольно ухмыльнулся, восторженный очередным своим творением, сырым, ещё незавершённым: чтобы что-то создать, нужно что-то уничтожить; эстетика убийства на службе у радикального искусства, которое вершится ножом и топором: когда от красоты до мерзости – один шаг.
Из самозабвенного любования художника вывела ближайшая к нему стена, целостность которой была варварски нарушена. Неожиданным ударом её осколки сбили Епифана с ног и уложили художника на лопатки.
Сила, приложенная с обратной стороны стены, образовала в ней отверстие размером достаточным для беспрепятственного перехода в соседнее помещение – торговый центр «Майтул». Источником столь мощного импульса был обезумевший каннибал Роман Вагон. Чудовище, загнанное в тупик Юрой Кувалдиным, своей необъятной массой и несокрушимой силой раскрошило стену, попутно опрокинув ближайший стеллаж, который, накренившись, упал на бездыханного отца Арсения и скрыл его тело от посторонних глаз. По принципу домино, вслед за ним порушились остальные полки и упали на головы мертвецам. Последний шкаф рухнул прямиком на князя Бельфегора, накрыв его, как крышкой гроба, и завершил цепную реакцию.
Ожиревший маньяк мелькнул в новообразованном проёме и, взбешённый, снова ушёл в глубины торгового центра.
Сквозь облако строительной пыли как ни в чём не бывало с кольтом в одной руке и топором в другой в секс-шоп проник Юра Кувалдин. Осмотревшись, он подбежал к растерянным Алексею и отцу Павлу.
– Ну как вы? – спецназовец выглядел мужественным, но несколько запыхавшимся.
– Его пули не берут, – испуганно пролепетал Лёшка.
– Попробуй этим, – Юра протянул свой армейский нож.
Где-то рядом послышался трескучий шум приближения врагов. Вскинув руку, вооружённую пистолетом, Кувалдин выстрелил. Пуля настигла мертвеца, повторно отправив его в преисподнюю.
– Патроны кончились, – он вытащил магазин из рукояти кольта. – Мне нужно убрать зверушку, пока Пахом её не позвал. Удачи, ребята. Берегите головы.
Он схватился за топорище обеими руками и вышел в пробоину в стене. Одинокий воин без страха и упрёка. И только Пашка Леухов (живой ли он?) в роли подстраховки и ближайшего подручного.
Стеллаж, задетый в результате Вагоновского буйства, начал разваливаться. Первой отвалилась дверца, обнаружив заключённую внутри пленницу – Таню Соколову; затем, когда администратор торгового зала выбралась из своей темницы, витрина вместе со стеллажом накренилась, превратившись в груду сомнительно скреплённых панелей из спрессованной древесины и оргстекла.
Таня – девушка впечатлительная и эмоциональная – застыла в готовности закричать при виде руин некогда солидного супермаркета, однако шок от увиденного заморозил её гортань и перехватил дыхание. Пред ней предстали все те ужасы, которым подвергся родной секс-шоп: половина зала была разрушена; витрины и окна разбиты; интимные приспособления (в упаковке и без) беспорядочно усеивали кафель, на котором лежали поверженные стеллажи; манекены, словно разобранные маньяком-кукольником, покойно терпели надругательства над своими пластмассовыми телами, облачёнными в крупную интимную сеточку; пробоину в стене – зияющий вход в «Майтул» – обрамляла торчащая из стены армированная сетка. Раздались выстрелы. «Вот же твари!» – словно из далёкого сна послышался за спиной знакомый голос её напарника.
Картину довершил образ женщины лет тридцати со спутанными светлыми волосами. Её чёрное мешковатое платье было разорвано, оголяя объёмную грудь, а хрупкие кисти рук – исцарапаны. С недобрым взглядом она приближалась вдоль пробитой стены.
Охваченная коктейлем эмоций Таня, подверженная своим истеричным импульсам, в считанные секунды впала в неконтролируемую ярость обиженной женщины. Её пристанище – храм, которому она верно служила последние одиннадцать лет своей жизни, – было разрушено, а вместе с ним пошатнулась размеренная жизнь Тани Соколовой. Она была влюблена в свою незатейливую должность, любила милого Лёшку (как верного товарища, разумеется) и «прыщавых додиков», которые смотрели на неё восторженно, когда покупали очередной мастурбатор на батарейках. В этой крепости разврата одинокая девушка чувствовала себя в безопасности. Здесь она являлась человеком первостепенной важности, личность которой уважали и ценили как исключительную, на которую смотрели как на жрицу любви (в хорошем смысле этого слова). Теперь в одночасье она утратила всё: финансовую стабильность и личностный статус, превратившись в простую девушку по имени Таня – без заботливого молодого человека, не имеющую семьи и детей, окружённую подругами-стервами, – опустошённую, как много лет назад после окончания кулинарного техникума.
Она ещё не понимала, что жизни многих горожан изменят свой привычный темп после этих событий. Большинству придётся начинать всё сначала, восстанавливать город, а вместе с ним – своё существование.
В порыве беспощадного женского гнева она начала атаку первой.
Таня молотила Розберг тем, что попалось под руку – фаллоимитаторами. Твёрдые пластиковые и тяжёлые резиновые, блестящие металлические и даже деревянные (для истинных натуралистов) – члены сыпались на ведьму нескончаемым потоком.
Застигнутая врасплох Розберг безуспешно прикрывала руками лицо, в которое норовили угодить детородные органы всех размеров, расцветок и материалов. Мужские достоинства больно жалили мягкие ткани блондинки, обещая оставить гематомы на её теле. «Raining man» бил в цель своими «тяжёлыми каплями».
Когда «боеприпасы» почти закончились, Розберг ползала на четвереньках, бессильно отмахиваясь от очередного снаряда.
Таня перешла в ближний бой с враждебностью амазонки. Каблук Соколовой больно упёрся в бок ведьмы, и нога с усилием повалила её тело на пол. Обхватив искусственный член за каучуковую мошонку, Татьяна нанесла решающий удар по физиономии соперницы, чем окончательно закрепила победу за собой.
Она сдула спавшие на глаза локоны своей растрепавшейся причёски и убрала ногу с поверженного полуобнажённого тела Розберг. Таня была удовлетворена, но послевкусие свершившейся мести быстро проходит.
Противник подкрался сзади. Крепкая мужская рука схватила её нежную шею, отчего Таня вздрогнула. Сильные пальцы больно сдавили горло, и неизвестный душегуб бросил девушку на ещё целую плоскость стены – Таня сползла по ней вниз.
Перед ней стоял Епифан Землицкий – вершитель судеб. Его окровавленные волосы подчёркивали безумие интеллектуала-психопата; увенчанный шрамом глаз недобро щурился. Уверенный в своём могуществе Епифан вдыхал запах страха.
Уязвимая, как бездомный котёнок, Таня смотрела снизу-вверх на своего мучителя. По её щеке тонкой струйкой стекала кровь из разбитого виска. Бессильная перед новой угрозой, она вновь превратилась в беззащитную девочку, нуждавшуюся в надёжной мужской опоре.
Никто не ожидал, что подобной опорой станет палица в неокрепших руках Ромы Харда.
Холодное оружие настигло художника сзади, мгновенно отключив его от реальности. Он рухнул рядом с Таней, раскинув руки. Его лицо ударилось о сколотые кирпичи.
Перед Соколовой предстал растерявшийся спаситель: Рома неудачно попытался улыбнуться, но мышцы лица сопротивлялись. Подоспевший ДимПёс встал рядом и пренебрежительно плюнул на художника-метамодерниста.
Они помогли Тане подняться на ноги, после чего рэпер взял слово:
– У нас как бы один пистолет на двоих, и мы не очень умеем им пользоваться.
– Угу, – поддержал Хард.
Они бежали вглубь магазина в надежде найти спасение и укрыться. В их руках были пистолет, палица и член из полимера. Спотыкаясь и перепрыгивая через завалы торговых рядов, их отряд спешил воссоединиться с оставленными на дальних рубежах Лёшей Туманным и отцом Павлом.
Хищные стаи мертвецов заползали в секс-шоп – начиналась вторая волна наступления. Из-под нагромождений обрушенных стеллажей выбирались «ветераны», пришедшие с Бельфегором. Они выкарабкивались, как расползающиеся из гнезда пауки; их воля была настолько сильна, а плоть бесчувственна, что, порываясь в бой, они отрывали себе конечности, зажатые между завалами. Упыри неутомимо шли вперёд, кто не мог идти – полз.
Мальчишки – Паша и Лёша – были вовлечены в бой. Трое мертвецов, как пёсья стая, притесняли их, поминутно атакуя с клацаньем зубов. Выстрелы Лёши были неточны; к тому же цели уклонялись с несвойственной мертвым людям быстротой, и лишь немногие пули настигали их сопрелые тела. Отец Павел перезаряжался.
Очередная атака заручилась поддержкой эффекта неожиданности: вурдалак набросился на Алексея внезапно, и пуля «пустынного орла» не успела вовремя поразить мёртвую мишень.
Приветственным ударом палицы подоспевший Рома сбил упыря с молодого юриста.
Живых покойников становилось всё больше: твари заполняли магазин, как оголодавшие помойные крысы. Напор и превосходящее число врагов давали понять, что никакие пули, а уж тем более палицы и резиновые члены не смогут их остановить. Разбив в щепу деревянный ящик-стеллаж, восстал их предводитель Бельфегор.
Рука, призванная остановить это безумие, мужественно подняла лежащий на полу автомат Немца. Неумело прижав оружие к корпусу своего тела, человек навёл дуло на ползущих по пересечённой местности врагов. Скомканные чувства боролись в его болезненном сознании, которое всю жизнь мирилось с фактом неполноценности. Последнее лёгкое усилие пальца спровоцировало беспорядочные выстрелы: автомат вырывался из рук, непредсказуемой огневой силой сражая мертвецов.
Человека звали Елисей.
Он стрелял и истошно вопил, заглушая страх перед неизведанной, но свободной смертью. Эффективная автоматная очередь знала своё дело: союз удачи и пуль на время остановил наступление своры Бельфегора. Но патроны имеют обыкновение заканчиваться, как и терпение демона.
Бородатый некромант шагнул навстречу стрелку и вырвал оружие из слабых рук Елисея. Распахнув полу своего одеяния, Бельфегор обнажил рукоять секиры, которая висела на поясе. Холодное оружие, повинуясь движению его руки, сверкнуло в воздухе, и Елисей, застигнутый врасплох, отшатнулся. Ретируясь, он оступился и упал навзничь.
Секира занеслась над несчастным, знаменуя конец рода Саджиотовых. Как бездушный дровосек, вырубающий реликтовые леса, демон покусился на человеческую жизнь. Засыпанный обломками кафель обещал стать эшафотом для сокрушённого Елисея. Лезвие топора опустилось вниз.
Но рукоять секиры ударилась о металлическую поверхность, и острие остановилось в паре сантиметров от лица приговорённого.
Рядом, из последних сил сдерживая жестокие порывы Бельфегора, стоял Лёша Туманный с метровым фаллоимитатором из медицинского алюминия. Алюминиевый ствол преграждал путь топору, рвущемуся разрубить голову Елисея напополам.
Бывший пациент психиатрической больницы затаил дыхание; его сердце, секунду назад готовое принять смерть, замерло от страха и тут же ожило, воодушевлённое надеждой.
Алексей, поражённый собственным героическим безрассудством, не имел никакого плана действий. В смятении он предвкушал ответный шаг Бельфегора. Импровизация никогда не была сильной стороной этого безобидного паренька, но ситуация требовала незамедлительных действий.
Сквозь гнилые зубы демона прорвался гортанный боевой клич.
Он вскинул секиру, отчего Леша вздрогнул, но металлический член отвёл лезвие топора от его лица. Бельфегор оскалился и замахнулся снова. Их оружия вновь столкнулись. Алексей сделал шаг назад, схватившись за искусственный детородный орган с двух концов, как за боевую палку. Он стиснул зубы, опираясь на отставленную назад ногу. Демон приложил усилие, и смертный Лёша поддался, неспособный противостоять.
Из последних сил он оттолкнул красноглазого от себя. Подобная наглость разозлила Бельфегора ещё больше. Он ударил сызнова, и «клинки» сошлись крест-накрест в очередной раз.
Мертвецы вокруг рычанием поддерживали своего хозяина; они скалились, но в битву не вступали, давая своему господину возможность насладиться сладостью отобранной жизни.
Адский князь наносил новые удары: Лёша неумело отражал его атаки, орудуя металлическим фаллоимитатором, как двуручным мечом. Под напором противника Алексей пятился назад, чем загонял себя в тупик. Схватка продолжалась, пока с очередным диким криком Бельфегор не выбил оружие из рук Лёши; это был конец.
– Боишься меня, мальчик? – посланник ада опустил топор и издевательски улыбнулся.
Он подступил ближе. Лёша шагнул назад. От смерти его отделял один взмах секиры.
– Глупый мальчишка, ни одному смертному не дано меня убить.
Демон приблизился. Его намерения были ясны: смерть Алексея обещала быть долгой и мучительной.
Напуганный Лёша машинально запустил правую руку в карман и, вынув её, выбросил вперёд. В кулаке был зажат старый армейский ножик Юры Кувалдина. Его жало пронзило тугую плоть Бельфегора и застряло в животе демона по самую рукоять.
Уверенный в своей силе и бессмертии посланник ада не сопротивлялся. Усмехаясь над бесполезной попыткой мальчишки уничтожить его, великого князя преисподней, Бельфегор повёл уголком рта, но вдруг смутился. Он посмотрел на рукоять ножа, медленно отступил на два шага и опустился на колено. Его голова опала, как у человека в припадке бессилия, рукой он упёрся в пыльный пол.
– Как? – обескураженно спросил Бельфегор. Грудь демона волновалась под тягостным дыханием.
Леша, ещё не верящий в свою победу, выпрямился. В его глазах вспыхнул огонь надежды, которая ещё секунду назад говорила «прощай».
– Я не простой смертный.
Расстегнув ремень, он спустил джинсы. Промеж его ног, как маятник, могучий «джонсон» бился о колени.
Бельфегор сел на пол, подогнув под себя ноги, медленно раскинул трясущиеся руки, прогнул спину. Он последний раз поднял на Алексея алые глаза, которые секунду спустя потухли, как перегоревшие лампы красной комнаты доктора Павловского. Его член поник. Испустив дух в преисподнюю, демон рухнул на пол.
Из раны сочилась чёрная маслянистая кровь, которая с шипением прожигала кафель. Великий князь Бельфегор, поверженный уральским юристом по имени Алексей, проиграл эту битву.
Лёша стоял над его телом и не знал, что делать дальше. Он пребывал в забвенном потрясении, неспособный пошевелиться, а где-то там, далеко, неуверенно пробивалась радость победы. Центр его души ещё был наполнен беспокойной тьмой неравного противостояния, неизгладимый след которого впечатался слишком глубоко. Сердце Алексея отбивало ритм, который становился всё медленнее. Баланс между жизнью и смертью, пошатнувшись, изменил вектор его жизни и оставил прошлое позади, положив начало будущему совершенно нового человека.
Раздавшийся взрыв накрыл магазин.