Снаряд ударил в лоб нашего БТ, пробил насквозь механика и врезался в мешок с ватниками, чистыми гимнастерками, запасными сапогами- в общем, с тем барахлом, которым мы разжились на складе. Несмотря на развороченное бедро и почти напрочь оторванную ногу, механик еще несколько минут был жив. Мы с лейтенантом вытащили его из танка и положили на траву…
Танк стоял, как сирота, с распахнутыми люками, но это продлилось недолго, следующий снаряд ударил под башню, и мой «бэтэшка», полученный ещё перед днем Красной Армии в феврале 41-го года, загорелся.
Неподалёку от нас горела бронемашина, а в нашем танке взорвались снаряды, и башня свалилась, как с головы шапка. Немецы наступали. Наши танки и бронемашины вели по ним беглый огонь, но немцев всё-равно было раза в два больше. За танками шли тяжелые бронетранспортеры — «Ганомаг» с пехотой.
Я верил в разумность действий спокойного, даже сейчас, лейтенанта. Меня всё думал куда-то бежать, но лейтенант заставил остаться на месте и даже прикурил папиросу.
Дней шесть мы выходили из окружения.
Нас было много, может, тысяча, может, больше. Десятка три танков, бронемашины, мотоциклы, конные повозки с орудиями и людьми, остатки пехотных частей. Но я не скажу, что мы тупо брели или убегали сломя голову. Во-первых, дивизия начала свой путь на войне не с безудержного отступления, а с боев. Мы уничтожали немецкие танки, видели, как они горят и как разбегаются враги. Такой опыт и уверенность в себе многого стоят. Второе – у нас нашлись волевые командиры, которые за несколько часов сколотили из отступающей массы боевое подразделение, разбитое на роты и взводы.
Окружение – штука поганая.
Немцы наседали со всех сторон, и никто не был уверен, что мы сумеем пробиться. Нас сильно бомбили, спасал только лес, и мы снова и снова спрашивали, где же наши самолеты.
Смертельно усталые мы шли, каждое утро рядом появлялись новые люди, а те кто был вчера куда-то исчезали.
Рано утром немецкие танки раздолбали разведку и пустились за нами.
Танков было много, и мы шарахнулись назад. Возникла паника, но майор быстро навел порядок. Поставил все пушки на прикрытие колонны, а мы двинулись в обход. Еще час слышали орудийные выстрелы, потом все смолкло. Наверное, артиллеристы погибли.
В другой раз, пересекая открытое место приняли бой.
Бой в окружении – это не то, о чем хочется вспоминать. Мы прорвали оборону немцев, смяли штук восемь противотанковых пушек, расстреляли пулеметные гнезда. Двигались через поле бегом, на ходу подбирая немецкие автоматы и патроны, оставляя свои догорающие танки и грузовики.
На одной из повозок, с выломанной оглоблей и без лошадей, лежали тяжелораненые. Мы остановились. Командир дал команду перегрузить раненых на броню. Но из-за деревьев по нам стали бить немецкие гаубицы. Тяжелый снаряд разнес один танк, другой снаряд взорвался прямо в гуще пехоты, и стало уже не до этих раненых. Появился десяток новых, которых тоже надо было спасать. А как? Как их спасать? Со стороны солнца с воем сирен заходили пикирующие штурмовики «Ю-87» с растопыренными шасси. Сорок первый год был годом их торжества, с них начинались дни ими и заканчивались.
Мы снова торопились укрыться в лесу.
Остановиться, не бежать- означало верную смерть. «Ю-87» проутюжили хвост колонны, отставшие машины и людей и догоняли нас в лесу. Снижались до сотни метров и находили свою цель. Мы пытались отвечать, вытаскивая пулеметы в верхние люки танков, но бронированных «лаптежников» сбить было трудно.
Вскоре, потеряв половину людей и техники, мы прорвались к своим.
Нам никто не устраивал тотальной проверки на вшивость, допросов с мордобитием и вопросами кто нас подослал. Смотрю такие сцены в фильмах и удивляюсь. Вы чего, ребята, охренели, что ли? Да никакого НКВД не хватит чтобы проверять отходящие части! Нас тысячи выходили. Конечно, кого-то трясли, проверяли, но немногих. По нам же и так было видно, кто мы такие. Наоборот, все радовались пополнению, хоть и потрепанному, но с танками, пушками, пулеметами.
Нас покормили, дали сутки на то чтобы прийти в себя, и снова на передовую…