Хоть в двадцать, хоть в сорок, хоть в шестьдесят, хоть в восемьдесят.
Московский травмпункт. Большая многочасовая очередь.
Интеллигентная женщина лет семидесяти участливо интересуется причиной, приведшей меня в царство лангетов, фиксажей, рентгеновских снимков, переломов, вывихов, растяжений и ушибов.
Качает головой:
– А я хотела шторы после стирки повесить. На журнальный столик водрузила табуретку, на табуретку подставку из «Икеи», а чтобы забраться на это сооружение, принесла стремянку. Рухнула на пол, столик не выдержал. Хотя он у меня был крепкий, дубовый.
Восьмидесятилетняя соседка слева начинает сотрясаться от хохота:
– Не смешите! Не могу смеяться, всё болит!
– Что смешного я сказала? – изобретательница трамплина для взлётов и падений на дому поднимает правую бровь.
– Я также руку сломала! – краснея в попытке унять гомерическую дрожь, утирает слёзы собеседница по несчастью. – Шторы вешала. К дочери должен был жених прийти, решила сразить его наповал уютом и красотой.
Дверь кабинета распахивается, урочище придирчивых костоправов выпускает девушку с перевязанной рукой. Пациентка напряжённым взглядом окидывает оживлённую очередь.
– Вы тоже шторы вешали? – смеются воительницы с дневным светом.
– Пропади они пропадом, эти занавески! – машет гипсом в знак согласия жертва оконного текстиля.
– Занавески – зло! – подытоживает мой муж.