Подписывайтесь на наше сообщество в "ВКонтакте" https://vk.com/tylfrontu. Там доступны все части, видео и фото материалы к ним.
* * *
Где-то там, где сейчас проходила эвакуация, звуки разрывов мин стали раздаваться все чаще и чаще: враг накрывал квадрат эвакуации максимально плотным огнем. Мы встали и с тревогой стали смотреть в направлении, откуда должны были прийти БТР с командами спасателей и ранеными бойцами.
Наконец послышались звуки моторов: два «бэтера» прибыли. Старший доложил командиру о том, что эвакуацию проводить сейчас невозможно ввиду плотного артиллерийского огня противника. Подошли те двое ушедших ранее командиров. Они провели короткое совещание. Подозвали меня и сказали:
-Забирая сыновей, отправляйтесь в расположение части. Вечером готовьтесь к эвакуации.
Мы погрузились на один из «бэтеров» и тронулись.
На кордоне мы остановились. Как оказалось, тут стоит первый пост медиков. С ними же разводились ротные или взводные. Тут, на этом рубеже, выгружали погибших и проводили опознание.
-Двухсотые есть? - Крикнул кто-то в нутро железной коробки.
Старший колонны доложил, что двухсотых нет.
Так как наш поток добровольцев прибыл буквально на днях, ротные практически не знали никого из нас в лицо, тем более не смогли бы опознать погибшего добровольца.
-Горыныч, - услышал я, как кто-то окликнул меня. Спрыгнув с «брони», подошел:
-Я!
-Горыныч, ты командир у добровольцев? Сможешь опознать? Есть несколько двухсотых, никто их не знает. Мы подошли к телам. Первого, кого я увидел и узнал сразу был «Иртыш». Высокий парень, красавчик, уже не первый контракт. В подготовительном лагере сразу показал себя как уже имеющий боевой опыт, на полигоне работал с пулеметом так, словно уже родился с ним в руках. Поражал мишени с любой позиции, вел прицельный огонь, перемещаясь и меняя позиции, словно это не парень под два метра ростом, и в руках у него не тяжеленный пулемет, а какая-то дополнительная часть его самого.
Уже через пару дней по результатам его стрельбищ инструкторы лагеря освободили его от тактической подготовки и дали в обучение пару вызвавшихся на должность стрелка-пулеметчика добровольцев.
«Иртыш» был очень-очень нужным бойцом. Я несколько раз подходил к нему с разговорами о том, что хотел бы, чтоб он зашел в мой взвод, так как у нас нет фактически ни одного годного стрелка. Он каждый раз отвечал уклончиво:
-Доедем - там разберемся.
У него была характерная привычка: если он останавливался «поболтать», то сразу присаживался.
-Я высокий, меня видно издалека, прошлая командировка научила поближе к земле быть, если стреляют.
На полигоне стреляли постоянно, и у него срабатывал этот уже приобретенный инстинкт.
Еще одной удивительной чертой «Иртыша» было то, что он практически не умел стрелять с автомата. Автомат и сам как-то нелепо смотрелся в его руках, словно это был грубый, неподходящий ни по размеру, ни по функционалу протез, который только мешал ему. Поэтому «Иртыш» был пулеметчиком.
Тело уже было застывшим. Видно, привезли их еще с первой эвакуацией. Лица почти не было. Погиб от пули снайпера в висок.
Я по каким-то косвенным признакам понимал, что это он, да и рост такой был только у него... Никак не хотелось верить в то, что «Иртыш» пал в первом же бою.
Рядом лежал уже в черном пакете следующий. Стегнув молнию, сразу же понял: это – «Мугран». Совсем молодой паренек из дагестанского села. Узнал я его по бороде, она у него была необычной, как у капитанов дальнего следования или геологов: такая курчавая и полукругом обрамляющая лицо. Самого лица тоже не было. Так же выстрелом в висок снайпер изуродовал его и лишил жизни. Походу, в пылу эвакуации кто-то пытался его перевязать, не понимая, что это бесполезно, поэтому у него были намотаны какие-то бинты, сняв которые, я уже точно убедился, что это он.
-Этот - «Иртыш», этот - «Мугран», - доложил я начальнику медроты.
Третьего и четвертого я опознать не смог: не знал их. Проблема с третьим была еще в том, что, досматривая тела, на его кителе обнаружили подпись «Иванов», а на рубахе «Абдуллаев». Досмотрев карманы, кителя нашли иконки. Кто это был: Иванов или Абдулаев - было непонятно. Абдулаев мог взять у своего товарища Иванова китель так же, как и Иванов мог взять у своего товарища Абдуллаева рубашку.
Четвертый был неизвестным вовсе.
-Я свободен?
-Да, - коротко ответил начальник медроты.
Так как «бэтеры» уже ушли, я направился в сторону стоящих неподалеку пикапов (на пикапах гоняли ротные и иногда их доверенные лица), попросил одного из них отвезти меня с сыновьями в госпиталь, так как там так же может понадобится опознание тяжелораненых.
По дороге меня не оставляла мысль: «Как? Как «Иртыш» оказался на линии огня? Мы шли группами, ни у кого из нас не было пулемета... Тогда почему там оказался «Иртыш» и «Мугран», который еще с подготовительного лагеря, что называется, прилип к «Иртышу» и стал его вторым номером (помощником пулеметчика).
Прибыв в госпиталь, стали помогать санитарам выносить тяжелораненых. «Бэтеры» были забиты стонущими телами, как банка - селёдкой. Это, наверно, естественно, что под обстрелом никто не церемонился - раненых закидывали лишь бы вывести.
Перенеся всех в помещение госпиталя, помогли разместить, рассортировать по степени тяжести ранения: кого-то отправили на экстренную госпитализацию, кого-то стали перевязывать прям на полу в коридоре. У кого-то меняли турникеты [Турникет – кровоостанавливающий жгут. – примеч. Автора]. Ранения в подавляющем большинстве были осколочные.
На глаза попался один из бойцов, если переводит на килограммы, весил он не больше 50 кг. Так как для осмотра всех раздевали, то он стоял в одних портках и сланцах типа вьетнамок. Почему вьетнамки? Не знаю, кто-то там, в высоких кабинетах, решил, что для раненых в госпитале это самая подходящая модель тапок. Особо не заморачиваясь, закупили партию одного какого-то гигантского размера и направили в госпитали. Солдаты пытались удержать их на ногах, но все это походило на какое-то средневековое шапито уродов. Грязные окровавленные изнеможенные солдаты, пытаясь удержать между пальцев ног крепление подошвы и верха тапка, выглядели, как пингвины-мутанты.
Тот самый солдат, который привлек моё внимание своей худобой, граничащей с дистрофией, стоял с открытым переломом руки и множественными минно-осколочными ранениями, так как по возрасту он был уверенно за 60, я обратился к нему, назвав «батя»:
-Батя, а ты что тут топчешься? Тебе ж срочно на операцию! Да я нормально, у меня пока еще промедол действует, - [«Промедол» - индивидуальный шприц-тюбик сильнодействующего обезболивающего] аккуратно поворачивая его, пытаясь сосчитать количество дыр от осколков, пошутил. [Шутили мы там всегда и над всем, шутки порой были циничными, но они спасали нас от того, чтобы не поехала крыша. – примеч. Автора]. Бать, ты что, подвиг Матросова повторить хотел? Амбразуру собой пытался закрыть? Откуда столько дыр в тебе?!
--Да какой из меня Морозов? Я даже в штурме не участвовал, меня назначили воду с «нуля» на «Кошмар» подносить, а тут «бэтер» едет. Кто-то крикнул: «Стой! Лезь к нам, нам на эвакуации люди нужны». Я и залез. Приехали, спрыгнул, побежал к раненому перевязать его, потащил к «бэтеру». Смотрю, один с раненым возится, сам не может его приподнять, чтоб поволочь, а когда своего в коробок засунул, мина прилетела. Меня ранило в спину, и того, которого я видел, тоже ранило. Он кричать начал, я к нему пополз, а тут еще и еще мины, ну, осколки и летели. Я же воду носил, «броник»-то мне не положен, вот и дырявило, как лист бумажный, а когда его на себя пытался закинуть, подлез под него - мина уж больно рядом взорвалась. Руку мне и разорвало, - спокойно рассказывал «батя».
«Я его еле дотащил, - говорит, - хотел его попросить руку мою подержать, чтоб не оторвалась, а он, как назло, сознание потерял, я вместе сс ним так и лег, турникет стал себе накладывать, а иначе б вытек. Наложил турникет – потащил снова».
Слушая его, я никак не мог понять, сколько надо иметь духа и внутренней силы, чтоб, будучи посеченным десятком осколков с полуоторванной рукой, продолжить эвакуацию и вытащить на себе двух здоровенных мужиков:
-Бать, если бы я был на твоем месте, я б, наверное, не смог, - честно признался ему я.
-А куда б ты делся? - ответил он…
Выйдя с сыновьями на крыльцо, задумались о том, как там, кто остались невывезенными, что с ними будет? Кто из них доживет до вечера? За этими мрачными мыслями меня застал посыльный от нашего ротного, который разыскивал меня.
Мы погрузились в пикап, прибывший за нами, и поехали в располагу.
Приехав в расположение, доложил непосредственному командиру о том, что происходило на поле, почему был сорван штурм, как действовало наше отделение. После чего получил разрешение на двухчасовой отдых.
Меня разбудили раньше, чем через два часа. Сказали, что немедленно, что срочно надо явиться в штаб. Явившись в штаб, узнал, что мы сейчас едем к комбату. Там будет проходить совещание, на котором будут разбирать всё, что произошло во время планируемого боя: почему понесли такие потери и как вышло, что все подразделения действовали разрозненно.
Штаб находился совершенно в другой местности до него пришлось ехать очень долго. Я, воспользовавшись случаем, прикорнул: любая минута для отдыха стала очень ценной. Помимо нас, к комбату прибыли ещё многие командиры, о которых я только слышал, и которых я не знал. Было расширенное совещание. Комбат был взбешен. Командиры штурмовых отделений, командиры взводов и рот - все стояли, вытянувшись «по струнке». Мне и еще одному командиру штурмовиков достались сидячие места ровно напротив шеренги ротных.
Пока комбат рвал и метал, в прямом смысле этого слова, летели стулья, ломались столы. Комбат буквально голыми руками бил всё, что попадалось. Он просто без умолку орал, постоянно то на одного, то на другого, то на третьего, то на четвёртого.
Так как я был новенький, я выпадал из общей картины не только своей внешностью, но и тем, что сидел при всей этой раздаче.
Прекращая орать, косился на меня, посматривая удивлённо, мол, а кто ты такой? Но в моё лицо он пока не орал.
Улучив момент, когда прооравшийся комбат смолк, наливая себе в стакан воды, кто-то из старших командиров выступил с докладом. Тема пошла более предметная, стали поднимать вопросы и пытаться найти крайнего. Ну, всё ходили вокруг да около, не понимая, что в действительности произошло, так как никого из присутствующих командиров на данном совещании, кроме нас с «Аммой» и «Сычом», не было с нами там, непосредственно на передовой. Поскольку я был непосредственно участником, я посчитал необходимым доложить со своей стороны то, что видел лично.
Попросив слово, я доложил комбату о том, что первое: не было поддержки артиллерии, артподготовки перед штурмом. Второе: не было поддержки бронетанковой техники. Третье: у нас напрочь отсутствовала связь, из-за чего командование группами штурмовиков было не согласовано между собой. Командиры справляли группы то вперед, то назад.
Так же счел необходимым доложить о ситуации с той группой, которая отказалась выполнять приказ и не приняла участия в эвакуации, подталкивала меня на злость.
Я был уверен, что, если бы та семерка, вовремя исполняя приказ, погрузилась на БТР, и мы бы отправились на эвакуацию, то сейчас там бы не осталось наших парней. Девиз «своих не бросаем» все еще на тот момент прочно сидел во мне.
Услышал о том, что ни у командиров штурмовых групп, ни у командиров, корректирующих связь со штабом, не было раций, что у нас была фактически одна рация на три группы, комбат налетел на старшину, чуть было его не задушил, рванув его за китель так, что, казалось, что старшина сейчас вылетит из штанов.
Старшина выглядел жалко, но его жалко не было, потому что он должен был, был обязан обеспечить нас и рациями и всем остальным.
Потом он стал уточнять, что были за люди. Тот командир, который присутствовал при том инциденте, тот самый, который напоил нас водой, он подсказал, что это группа из роты такого-то.
Этот самый ротный стоял рядом.
Кулак просвистел буквально в миллиметре от уха этого ротного, оставив позади него в стене достаточно внушительного размера углубление в самой стене. Ротный побледнел, но не дрогнул. Стоял навытяжку. Кулак комбата просвистел второй раз, и также практически в миллиметре от уха ротного он орал ему что-то в лицо и тряс перед ним пистолетом. Как ни смешно это выглядело, но один из ротных буквально начал терять сознание от страха. Я, наблюдая эту картину, вообще не понимал, что тут происходит. Было такое ощущение, что это разборки какой-то ОПГ.
Наконец, ротный сумел невероятным усилием воли заставить себя заговорить, и, ссылаясь на то, что его солдаты, личный состав этого старшего лейтенанта, выполнял какую-то важную задачу, и поэтому не могли принять участие в эвакуации, и то, что накануне ночью они были в разведке, и поэтому они были уставшие.
Услышав это, я буквально взвился со стула, и перейдя на повышенный тон, начал спрашивать у этого ротного, какое такое важное задание выполняло эта группа? Марадерила взорванный УАЗик? И кто сильнее устал? Те, кто накануне ночью пришли из разведки или те, которые 15 минут назад вернулись со штурма? Комбат очень жёстко оборвал меня, ткнув пальцем в грудь, и сказал:
-Тебя никто не спрашивал.
Я извинился и сел.
«АММА», не вставая, подтвердил, что многие отказывались идти на эвакуацию, и что по этой причине его группа, даже не выходя с поля боя, начала помогать раненым, несмотря на то, что им пригодилось еще и держать оборону.
Помаленьку заводясь, «АММА» [Армянин по национальности – примеч. Автора] начал на повышенном тоне, путаясь с окончаниями и склонением русских слов, спрашивать, обращаясь сразу к Котовскому:
-Кто, бля, планировал подход «бэтеров» в тыл врага, и почему в итоге десант высадили за полкилометра, оставив их, как мишени, прям напротив укрепленных позиций?
Я начал было говорит о том же но АММА», подтолкнув меня плечом, сказал:
-Брат, не торопись, комбат потом будет слушать и понимать. Сейчас ему бесполезно что-то говорить.
И, действительно, комбат, по очереди обходя строй бледных ротных, орал каждому из них буквально в лицо. Прокричавшись на одного, переходил к другому, пока все они не закончились, получив свою порцию. После этого комбат сел. Помолчав какое-то время, он задал мне вопрос:
-А ты кто такой?
Я встал, доложил, что я командир двух усиленных взводов добровольцев, прибывших в распоряжение их батальона. Познакомились, пожали друг другу руки. Он спросил меня о том, что, по моему мнению, происходило не так во время штурма, почему «Максимус» оказался там, где не должен был оказываться? Я его поправил, сказав, что, судя по времени появления «Максимуса» в эфире, он - единственный, кто оказался там, где мы все должны были в это время оказаться, но почему их высадили не там - было непонятно.
Комбат позвонил куда-то. Продолжили разговор, обсудили проблему с рациями уже в спокойном тоне. Комбат дал распоряжение, приказав старшине выдать каждому командиру рацию и комплект аккумуляторов к ней. Приказал всем всегда быть на связи. Также приказал своему заместителю связаться с командиром танковой бригады, узнать у них, почему не было танковой поддержки, а так же со стороны артиллерии.
Наш разговор приобретал некий все более и более рутинный характер, словно где-то в подсобном помещении собрались завхозы и кладовщики решать какие-то дела хозяйственного толка.
Комбату перезвонили.
Первую минуту он слушал, потом начал орать в трубку, в итоге швырнул ее об стену. Ударив кулаком в стол, начал что-то быстро говорить.
Я извинился и сказал, что, так как мы присутствуем здесь и тоже должны понимать происходящие проблемы, можно ли продолжить разговор на русском языке?
Комбат перешел на русский язык и стал объяснять, что мехвод БТР, который вез десант, просто испугался ехать дальше. Остановился за 500 метров от укрепрайона, высадил их и свалил оттуда. Так же поступил мехвод второй группы, только еще хуже: он изначально отказался ехать, так как должны были идти вдвоем, но, узнав, куда им надо подъезжать, второй мехвод отказался полностью, пока ему искали замену, первый «бэтер» ушел один.
Только спустя некоторое время нашли второго мехвода, который отвёз их до точки высадки, и так же не доезжая 500 метров высадил их, тем самым, подставив их под обстрел с ближайших позиций врага, расположенных по флангу.
Картинка стала складываться, события минувшего дня сварили в моей башке такую густую кашу, что я уже ничего больше не был способен сообразить, поэтому погрузился в какую-то полудрёму-полукому.
Так как я больше не просил переводить ничего на русский язык, они общались ещё какое-то время между собой, не обращая на меня внимания. Порой начиная переходить на крики, всё так же слышались удары об стол.
Я, погрузившись куда-то внутрь себя, буквально как черепаха, подсунул голову под панцирь бронежилета, пытался хотя бы хоть как-то дать себе отдохнуть, понимая, что время уходит, и, вернувшись в «распологу», скорее всего, не будет времени ни на отдых, ни на еду, что нам надо будет сразу отправиться на эвакуацию, потому что уже наступала глубокая ночь.
Кое-как пристроившись, я буквально задремал. Проснулся от того, что «АММА» толкал меня в бок, а Комбат вопросительно смотрел на меня.
-Виноват, задремал, - сказал я.
Комбат впервые заулыбался и сказал:
-Горыныч, несмотря на то, что мы – чеченцы, а вы все русские тут, мы все едины и одной нации, мы все братья, и мы всегда должны приходить друг другу на помощь.
Повернувшись к тому ротному, чьи солдаты отказались выполнять приказ, сказав ему что-то по-чеченски, вспомнил о том, что я не понимаю, сказал на русском: буквально следующее:
-Так и передай всем своим, что приказы, передающиеся от командования, должны выполняться. Ты понял? - Очень жестко и грубо спросил он у ротного.
Ротный кивнул головой, комбат побледнел и сквозь зубы процедил:
-Я спрашиваю: ты понял?
-Так точно, - нехотя сказал ротный, с ненавистью посмотрев на меня.
«АММА» склонился к моему уху и сказал:
-Поздравляю, теперь ты приобрёл себе врагов в лице штрафной роты.
Я его не понял. «АММА» шепнул:
-Объясню потом.
Комбат встал, развел руки, как бы приглашая нас, и сказал:
-Пожмите друг другу руки и больше не ссорьтесь, - это прозвучало достаточно забавно в данных обстоятельствах.
И на этой «веселой» ноте все поняли, что совещание закончилось и надо расходиться.
Я подзадержался, так как хотел спросить у комбата интересующие всех нас, добровольцев, вопросы. Понимая, что, скорее всего, больше мне не посчастливится увидеть его, я спросил об обеспечении, об оружии, о питании и обмундировании, на что получил ответ, что этим занимаются. Типа: «Не ссы, все будет нормально»:
-Я думал, ты что-то серьезное хочешь спросить, иди, не отвлекай.
-Товарищ командир, разрешите еще вопрос?
И не дожидаясь, спросил:
-Комбат, кто комплектует группы на штурм?! Почему не учитываете военно-учетную специальность?! У нас погибший Иртыш со своим вторым номером - пулеметчик от Бога! Он из автомата не стреляет: не умеет. Какого хера его сунули в штурмовики?! Они даже шагу не успели шагнуть - их снайпер снял сразу же!!! Нельзя же так, бойца-пулеметчика отправить на штурм, где он совершенно бесполезен! Почему его не поставили на прикрытие штурмовых групп? В таком случае он бы смог, как минимум, подавить прицельным огнем, а в итоге что? Пулеметчика погубили, а мы, как придурки, сидели и помогали огнем, стреляя неизвестно куда.
Комбат слушал и не слышал. Его глаза наливались кровью. Какой-то хрен с горы, два дня как взявший в руки автомат, учил его, целого подполковника, тактике боя.
-Ты нас так всех будешь кидать, как мясо, на штурмы?! Имей в виду: с таким подходом нас надолго не хватит, - я постарался вложить в эту фразу истинный смысл… Разрешите идти?
-Иди.
Выйдя во двор, я тут же попал в объятия подживавшего меня ротного штрафников, который стал злобно шептать мне на ухо:
-Ты что, не мог подойти ко мне объяснить по-братски? Мы бы разобрались. Что ты ябедничаешь комбату? И так далее, и тому подобное.
Если бы он подошел ко мне и сказал: «Брат, извини за поведение моих солдат», я бы понял, но то, как повёл себя, вызвало у меня отвращение. Я даже не стал с ним разговаривать ни о чём, оттолкнул его. Ушел в темноту. Он что-то прокричал мне вслед.
Идя на тусклые огни припаркованных машин и увидав чьи-то силуэты, я спросил:
-Где мой ротный? – Так как приехал с ним.
Мне сказали, что его машина стоит впереди там, через метров 15-20. Направившись к нему, встретился по пути с «АММОЙ». Он мне и рассказал про эту роту. Про эту роту штрафбата и не только про роту. В целом про батальон.
Как оказалось, все мы, 200 человек добровольцев, попали в штрафбат, самый настоящий, самый классический, штрафбат! В прямом смысле его значения штрафбат! В прямом смысле этого слова.
Но в этом штрафбате существовала ещё штрафрота. Это были полные «отрицала», полные беспредельщики. И тех, кто проштрафился в штрафбате, отправляли в штрафную роту.
«Весело», - сказал я в ответ.
«АММА» , это - Сыч - 2-я рота штурмовики.
Я - Горыныч – 4-я рота добровольцы, - ответил я.
Так и познакомились.
Сев в машину, начал было думать, как будем выстраивать дальнейшие отношения с теми, с кем нам придется служить и защищать нашу Родину, но это все будет потом, пусть даже завтра, а не сейчас.
А сейчас спать. Пока доедем до располаги, как минимум, 40 минут удастся вздремнуть и тут же уснул.
[Летом 2023 года «АММА» и «Сыч» погибли, выполняя свой воинский долг. – примеч. Автора]
Подписывайтесь, ставьте колокольчики и следите за каналом.
Скоро мы перевернем следующую страницу дневника добровольца.
Также вы можете следить за нами:
✅ В INSTAGRAM:
https://instagram.com/tylfrontu
✅ В TG-канале:
https://t.me/for_svo
✅ В VK:
Данный материал является художественным вымыслом. Любые совпадения с реальностью ни в коем случае не возможны :)