"Посадил дед репку..."- начало этой детской сказки оказывается имеет двоякий смысл. Дело в том, что у основателя династии польских королей Пястов была жена Жепиха, что значит Репка по-нашему.
Поэтому Пяст Первый посадил Репку на трон, а дальше покатило, понеслось...
А через много-много веков в столице Российской империи, блистательном Санкт-Петербурге родился мальчик Вова Пестовский (1886 г.), который чувствовал в себе бурление королевских генов, и потому взял себе фамилию-псевдоним Пяст.
Королем поэтов он не стал, но засветился в литературной жизни Серебряного века весьма ярко.
Из тени в свет перелетая
Папенька Володи, Алексей Пестовский пестовал бабочек, поскольку был профессиональным энтомологом, а "как любитель играл во МХАТе". Про МХАТ шутка (цитата из великого Владимира Семеновича), но то что профессионал-"бабочковед" выходил из тени научных лабораторий на яркий свет театральной сцены - это факт, пусть актерское ремесло и было просто увлечением, домашним, так сказать, хобби. Кроме актерства Пестовский-старший увлекался и стихосложением. Как вспоминал Владимир:
«Отец писал до сорока лет плохие русские и отличные латинские стихи, с сорока же лет писал и русские хорошие»
Сынуля-молодец, он и к своим стихам относился с уважением, даже к первым, юношеским, которые он начал сочинять с 13 лет.
Высококультурная атмосфера, царившая в семье, и литературные наклонности отца, раскрыли в сыне разносторонние способности и таланты. Володя увлеченно занимался в гимназии, отдавая предпочтение физике и математике, но и гуманитарные науки не забывал. В итоге по окончании гимназии в 1904 г. был отмечен золотой медалью и ценным подарком.
Но лучший подарок Пяст сделал себе сам, переведясь с физико-математического на романо-германский факультет Императорского университета, в годы учебы на котором он открыл для себя символизм, став его приверженцем на всю жизнь.
На "Башне" сорвало башню?
Еще будучи студентом-первокурсником, Пяст знакомится с Зинаидой Гиппиус, которая приглашает импозантного юношу бывать в ее доме, где тогда собирался весь литературно-художественный «свет» Петербурга, берет с собой на философско-эротические "вписки" к лохмачу Вячеславу Иванову, в его знаменитую "Башню", помогает молодому поэту с первыми публикациями.
К 1906 году (своему двадцатилетию) Владимир знаком уже с Блоком, Розановым, Сологубом, другими звездными поэтами столицы. То ли переизбыток философской информации о Прекрасной Даме и Вечной Женственности, то ли страстное стремление впитать в себя воздух западноевропейской культуры привели молодого человека в Мюнхен, где помимо баварских пивных успешно функционировал местный университет, в котором Пяст слушает курс лекций от германской профессуры.
Перефразируя известную поговорку "Что русскому здорово, то немцу смерть", имеем "Что немцу хорошо, то русскому - психический срыв". Вот и у Пяста от обилия информации и непрерывной работы мозга, "поехала крыша". Или "сорвало башню", что, впрочем, одно и то же. Потому что, нормальный человек не станет придумывать и опробовать на себе различные способы самоубийства. Реализация задуманного, к счастью, подвела, но полтора месяца в немецкой психушке провести было необходимо.
Это было первое, но далеко не последнее, посещение клиники для душевно больных. Впрочем, Пяст о поездке все равно ни секунды не сожалел, поскольку для поэтической карьеры и попытки суицида, и нахождение в "дурке" - вещи важные, а для творчества даже желательные. К примеру, тот же его кумир Константин Бальмонт, в психушку, как домой, отправлялся, и только лучше после этого сочинял.
Ах, мой милый Августин, Августин, Августин...
По возвращении в Петербург, Пяст снова в центре литературной тусовки, пишет стихи, готовит доклады, активно переводит. В это время у него новый кумир (на Западе) и новый друг (в Петербурге). Друг тоже кумир. Это Александр Блок, который не считает стихи Пяста чем-то серьезным и выдающимся, но общается с ним с удовольствием. Видимо, мысли Пяста оказываются близки Блоку, их встречи все чаще, диалоги - длиннее.
А вот кумир - шведский писатель и философ Август Стриндберг - чувствует себя неважно. Пяст, недолго размышляя, "вечерней лошадью" отправляется в Стокгольм, где затворник Август вызывает духов и сочиняет свои пьесы для театра абсурда. Гостя не пускают к Августу, но Пяст не унывает. Он передает Августу Юхановичу «привет от Блока» и свою поэму с запиской: «Августу Стриндбергу, единственному, но больше не одинокому - от молодых русских поэтов». Через несколько дней шведского писателя не стало.
А уже через два месяца при активнейшем участии Пяста в Териокском театре «Товарищества актеров, художников, писателей и музыкантов» прошел масштабный вечер памяти Стриндберга, где Владимир Алексеевич выступил с большим докладом о творчестве этого писателя.
Раскаленный уголь в желудке нейтрализуется чернилами
Середина десятых для Пяста - время литературно-артистической активности. Он занимается анализом поэтических направлений, организует кружки и поэтические посиделки, увлекается декламацией, привнося в процесс читки стиха некую "сумасшедшинку". Без "сумасшедшинки" - никуда.
Периодические приступы душевного нездоровья никуда не делись, Пяст их, по большому счету, и не скрывает от друзей и приятелей, обсуждая с ними очередную неудавшуюся попытку самоубийства.
Виктор Шкловский вспоминал о пястовских злоключениях:
«Однажды, потеряв любовь или веру в то, что он любит, Пяст проглотил несколько раскаленных углей и от нестерпимой боли выпил чернил.
Потом поэт бросился под поезд, – всё это было где-то у парка Царского Села. Поезд отбросил поэта предохранительным щитом на насыпь.
Я приходил к Пясту в больницу. Он объяснял, смотря на меня широко раскрытыми глазами, что действовал правильно, потому что в чернилах есть танин, танин связывает и поэтому должен помогать при ожогах. Чернила были анилиновыми – они не связывали»
Комментарии тут излишни.
Ратник 1-го психиатрического ранга
В начале Первой мировой Пяста призывают в ратники, но быстро понимают ошибочность данного мероприятия. Поэта быстро комиссовали, но опыт казарменной жизни оказался опять полезен для Пяста. Там он и с Гумилевым пообщался, и стихи про войну сочинил, и политикой стал интересоваться активнее.
Во всяком случае, он оставался ярым оборонцем (за войну до победы), агитировал за верность союзникам и страстно ненавидел изменников-большевиков. Февраль 1917 года Пяст воспринял сдержанно, склоняясь к платформе кадетов, возглавляемых профессором Милюковым. А вот октябрьский переворот его откровенно взбесил, заодно с теми литераторами, кто поддержал Троцкого и Ленина в их античеловеческих экспериментах над великой страной.
Дружба с Блоком была "распястана" после того, как Сан Санычу почудилась в сатанинском гуле бесячего марша некая "музыка революции", что он отразил в своей поэме "Двенадцать". Стихотворная героизация разбоя и быдлячества настолько возмутила Пяста, что он прекратил всякие взаимоотношения с Блоком.
Только весной 1921-го за несколько месяцев до ухода Блока, бывшие друзья отношения восстановят. И успеют порадовать друг друга интеллектуальным общением, а также полезными советами, где можно разжиться дровишками и селедкой, пусть не первой свежести, но пока еще съедобной.
Современники оставили мемуарную память о том, как себя ощущал Пяст в начале двадцатых. Вот искусствовед Эрик Голлербах увидел поэта в столовой Дома литераторов:
«Он совсем пригнулся к тарелке, вытянул шею и, прижав вилкой один конец селедки, обгладывает ее с другого конца»
А вот язвительный Владислав Ходасевич, соседствуя с Пястом в Доме искусств, сообщает:
«Из-под тулупа видны были знаменитые серые клетчатые брюки, известные всему Петербургу под именем «пястов» (вот во что превратилось династическое имя).
Впрочем, Пяст и Мандельштам и тут напоминали пословицу «Два сапога – пара», тем более что эти сапоги на самом деле были опорками то ли из женских бот, то ли из экспонатов музея народностей Севера.
Не случайно рядом с Пястом появляется Осип Эмильевич. Сластена и модник Мандельштам, чувствуя, что Пяст в стихотворчестве ему не конкурент, берет некую опеку над потомком королей, сам ощущая себя коронованной особой.
Карету мне, карету!
В двадцатые годы Пяст живет в комнатушке ДИСКа, петроградского Дома искусств, где продолжает писать стихи, несколько прозаических романов (в стол), много переводит. Также продолжаются "закидоны", после которых литератора исправно забирает карета скорой помощи, отвозя в известные ему "палаты каменные" ближайшей психиатрической клиники.
Драматург Шварц вспоминал об этом:
"В начале двадцатых годов сходил Пяст несколько раз с ума. Начиналось это обычно с того, что в одном из тёмных и длинных коридоров, в глубинах Дома искусств или, говоря проще, в служебных помещениях бывшего елисеевского особняка находили Пяста стоящим лицом к стене и на одной ноге.
На вопросы он не отвечал, с места сойти отказывался, и скорая помощь увозила его в психиатрическую лечебницу. И вскоре он возвращался в состоянии обычном для себя."
Но лучше стоять на одной ноге лицом к стене в Доме искусств, чем на двух, упираясь в стенку кабинета на Гороховой, где местные чекисты имели "короткий разговор" с "контрой", в которую зачисляли любого человека, хоть мало-мальски имеющего свое видение на происходящие ужасы и не слишком лояльного к новой власти.
Три годика для просветления мозгов по 58-ой
Видимо, душевное заболевание Пяста помогло ему уцелеть в расстрельные двадцатые, но в начале тридцатых "ссылочный долг" недоброжелателя советской власти исполнить пришлось. Три года ссылки по 58-й статье (контрреволюционная агитация и участие в контрреволюционной организации) нарисовались в судьбе Пяста.
Наказание отбывал в Архангельске и Вологде, и, намерзшись на северах, поселился в солнечной Одессе. Там же он познакомится с "высокой горделивой женщиной" (как описывают ее современники), Клавдией Стояновой, которая станет женой поэта.
В 1936 году друзья помогут Пясту вернуться в Москву, точнее, в подмосковное Голицыно, где в предвоенном сороковом и закончится земной путь Владимира Алексеевича.
Официальное заключение - онкология, хотя некоторые источники говорят, что ищущий бури (суицида) все же отыскал ее в хмуром ноябре 1940 года.
На посошок
Надо бы заканчивать эссе.
Чем? Стихами, конечно.
Пусть говорят, что у Пяста стихи слабоваты и не могут сравниться с творениями великих, но "сумасшедшинка" в них точно есть.
А еще есть про Серебряного Месяца, что приятно.
Этим стихотворением и завершим, как говорится, "на посошок".
«Ты хотела б от света завеситься…»
Ты хотела б от света завеситься,
Сердце бьется твое и боится.
Правда! В медном дрожании месяца
Что-то новое нынче змеится.
Дай мне руку, незримых отгадчица.
– Пусть расширены будут зрачки. –
Видишь, сам он пугается, прячется,
За разорванных туч клочки.
Посмотри! Вот он вышел.
Серебряным. Он качнулся на листве березы.
Будем тише! Открылися дебри нам
Новых тайн и неведомой грезы.
Нынче сбудется то, что пророчится
Нам обоим давно и всегда. –
Пусть же месяца медью упрочится
Золотая грезы руда.
Пусть расширены будут зрачки... (с)