Куда: Хабаровск, Далькрайоно для медицинского института
Медицинский институт в приемную комиссию.
На ваш запрос отвечаю: горсовет г. Владивостока в выдаче справок отказывает на неопределенное время в виду пересмотра дел о лишенцах. К суду и следствию не привлекался, а также наказанию и следствию не подвергался.
16/VI-30 г. Скороходов
Июнь 1930 года. Один месяц из жизни людей, которым довелось жить в эпоху великих перемен, в двух документах эпохи.
Пересмотр дел о лишенцах. Неизвестно, сколько человеческих судеб скрывается за сухим и коротким, как выстрел, текстом почтовой карточки, подписанной тов. Скороходовым с Дальнего Востока.
Диспуты, чистки, раскулачивание в окрестностях Плещеева озера на страницах дневника писателя Михаила Пришвина.
4 июня 1930. Еду в Москву на диспут о «Каляевке». Расстались с Разумником (известный до революции литературовед и критик Р.В. Иванов-Разумник, друг писателя) с такой резолюцией: какая-то слабая надежда, что пересидишь, все еще есть, и сдаваться нельзя: будем работать над «соболями». Не мешает также начать собираться в последний путь, укладываться, чтобы не кончить жизнь подзаборной собакой. Разумник говорил, что слышал от человека, который слышал речь Семашко (профессор 1-го Московского медицинского института) выпуску врачей: «Врачи должны держаться классовой морали и не лечить кулаков!» «А что, если больной страдает заразительной болезнью?» «Изолировать». Значит, если не лечить и изолировать...
5 июня 1930. Написал о диспуте (по очерку «Каляевка», опубликованному в № 3 журнала «Октябрь» за 1930 год под названием «Девятая ель») . Отец отечества, Семашко, снова на склоне лет вмешался в мою жизнь. Люди искусства могут жить, не занимаясь политикой: она им не нужна. Но политика только во время войны обходится без искусства: им необходимо оно для славы (после войны). Художник не судит политиков, он испытывает на себе их действие, кричит от боли, редко радуется. Но политик непременно считает себя понимающим в искусстве и судит. Художник часто в несчастном положении от политики, политика — в глупом от художника. Семашко закончил: - А насчет аполитичности художника, то об этом мы поговорим с глазу на глаз. Товарищи! Не может быть художника без политики.
9 июня 1930. Диспут 4 июня превратился в чистку, вероятно, по упущению председателя, который до того привык быть на чистке, что, упустив вначале, потом даже и забыл совсем, что происходит диспут, а не чистка. Эти узкие специалисты, вероятно, не могут даже допустить мысль, что поэтические произведения пишутся без всякой помощи Маркса.
27 июня 1930. Ботик и озеро (Плещеево)... Конечно, все постарело, и как раз настолько, насколько я сам постарел. Эта встреча не как первая, трепещущая, а тут больше воспоминания и размышления над прошлым. Хорошие люди непременно возвращаются к прошлому и так следят за жизнью людей.
28 июня 1930. Раскулачивание: в одной деревне бабы пошли с вилами и добились своего: «Думали — дядя Иван, а оказалась тетка Марья». «И пожалеть нельзя» (о попах). Серьги выдернули у попадьи. У детей фуфайки сняли. «А кто это делал?» «Зауздин». «Кто он?» «Не знаем. Бумаг не спрашивали». Смотришь вокруг — сколько чужих людей проходят мимо, равнодушных, а иногда враждебных, больше равнодушных, и совершенно, совершенно чужие, и сколько! У них нет ни малейшего интереса к иной судьбе и уж, думаю, подозрения или вопроса никогда не может быть, что я тоже человек, им подобный. Сколько чужих!
30 июня 1930. Вечное. Люди сменялись, а озеро глядело вечным глазом. И это оно привлекало людей. Моя аудитория. Пять лет тому назад я в тоске думал, что — как невозможно соединить людей для общего восторга здесь на озере (как созвать их в тот день, когда бывает хорошо, как устроить, чтобы все благоговели). И вот прошло пять лет, тысячи людей прочли мои «Родники» и читают, и будут читать. Я соединил их. Я вполне могу представить теперь себе, что тысячи их стоят на берегу и внимают с благоговением тому самому, от чего я начинал.
(из журнала Октябрь, 1989, № 7)