Машеньку спать всегда укладывала Таня - ее старшая сестра, взявшая после смерти родителей на себя всю ответственность за младшую девочку. Изо дня в день, с приходом темноты, они укладывались на маленькой кроватке в комнате Маши, плотно прижавшись к друг-другу и, глядя на свечу, танцующую от каждого дуновения ветра, предавались воспоминаниям о прошедшем дне. Но каждый вечер неизменно кончался излюбленной песней об опасном волчке.
Маша знала ее наизусть и, пока тельце еще не сморило сном, она шептала заученные слова в такт сестре. Словно мантру, она повторяла их и они, укутывая ее сонным маревом, уносили девочку куда-то во сны.
Так и было всегда, в неизменном порядке следующее друг за другом, пока однажды в их жизни не пришел Иван. Молодой, горячий, везде сующий свой нос, он проникся чувствами к Татьяне и, называя ее исключительно полным именем, пускал в ее девичье сердце свои корни. С его появлением Татьяна стала другой: рассеянной, задумчивой и, к большому сожалению Маши, влюбленной.
Не прошло много времени, как он поселился в их доме и занял место подле Татьяны. На Машеньку он глядел равнодушно, без ненависти, но и без тепла. Она была лишь придатком девушки, которую он выбрал для себя, и ради неизменности своего положения, он мирился с девчонкой, смотрящей на него как на врага народа.
Иван пришел в жизни сестер весной, прожил с ними все лето и осень, и все в округе уже считали их свадьбу - делом решенным. Татьяна краснела, когда бабки шептались между собой, глядя ей вслед, злилась про себя, но никаких слов против или за насчет замужества не говорила.
Она, вообще, очень изменилась за время бытия с Иваном. Маша видела это, пыталась бороться, но чувствовала, как теряла сестрицу, как та словно бы растворялась в мужчине, окружающим ее.
Но даже это изменилось в одночасье. Все чаще она отказывалась от ночных колыбельных, все чаще опускала взгляд, стоило Ивану пройти мимо, закрывала глаза, когда тот бесстыдно принимался командовать младшей девочкой.
Маша никак не могла понять, откуда в ее бойкой и сильной сестре столько проявившегося безволия. Она пыталась ее растормошить, но наталкивалась на усталый взгляд замученного чем-то человека.
Легко было заметить, что любовь между Таней и Иваном таяла на глазах, но они так и оставались друг подле друга, и Машино сердце разрывалось от обиды за сестру, у которой, кажется, закончились всякие силы на борьбу.
Вряд ли девочка поняла бы до конца всю сложность ситуации, в которую попала Таня, с ее то детским взглядом на все окружение. Не понимала она и злых слов, обращенных на сестру девками ее возраста и даже старухами. Ей не было ведомо о том, какой проступок совершила Таня, отдавшись Ивану без благословения бога, не было ей понятно и то, почему сестра не в силах оборвать связь, ведущую ее во тьму. Маша просто видела, как сестра все реже улыбалась и сколько тоски плескалось в родных глазах напротив.
Верить в счастливый конец этих метаний Маша вскоре вовсе перестала. Стала запираться от сестры, намеренно отворачивалась к стенке, стоило той войти и проверить спит она или нет, а также все с большей ядовитостью и ненавистью смотрела и разговаривала с Иваном.
Иван долго терпеть такое отношение не стал. Взорвался однажды, озверел и потянулся к ней, дабы отвесить ей тумаков. Но не смог - на защиту сестры встала Татьяна, приняв удар на свою грудь и, сжав кулаки, молча терпела срыв. Маша кричала, рыдала, сжавшись за спиной у сестры, стоящей как каменная стена между одичавшим человеком.
Таня же плакала молча, закрыв глаза и позволяя тонким струйкам бежать по ее щекам. Естественно, Иван извинился, как только понял, что ударил ее. Таня на извинения не отвечала, глядя ему в дикие черные глаза, а стоило ему вывалиться из дома на задний двор, вся как-то разом сломалась: осела на пол и разрыдалась уже по-настоящему, прямиком на глазах сестры.
Проплакав весь день, сжимая друг друга в объятиях, сестры успокоились только к вечеру. Иван домой так и не явился, даже после наступления темноты. И вот, спустя долгое время после всех изменений, они снова лежали на одной кровати, но не вспоминали прошедший день, а молчали, как никогда иначе.
В комнате было темно и тихо, и лишь метель, завывающая за окном, навеивала на Машеньку сон. Прижимаясь к груди сестры, слушая ее тихое дыхание, Маша просила бога о милости, о прощении ее грешной Тани, и молила его о том, чтобы Иван раз и навсегда ушел из их жизней.
Но никто свыше молитв Машиных не услышал, а может и не захотел прислушиваться. Иван вернулся домой утром и уже более не уходил. Он был мрачнее тучи, злее к младшей девочке, тих и равнодушен к старшей, но упорно оставался подле них.
Маша, уяснив прошлую ошибку, злить его боялась, став в доме тише воды и ниже травы. Вскоре, с новым ее поведением, Иван вовсе перестал ее замечать, что дало ей возможность хоть для себя вздохнуть спокойно. Сестру же он не оставлял ни на день. То придирался к ее стряпне, то к чистоте дома, то на него нападала нежность к ней и тогда он уводил ее в свой дом, не покинутый им до сих пор, и они пропадали на несколько дней, заставляя Машу тихо плакать в углу своей комнаты, страшась однажды больше не увидеть Таню.
Но она возвращалась, и все вновь начинало идти по кругу. Маша не могла точно сказать отчего ее сердце так бьется в ужасе, стоило ей подумать об Иване или посмотреть в его черные глаза. Что-то в ее душе отвергало его, даже если б Таня любила его всем сердцем и была бы с ним счастлива.
Таня же, изменяя своему обыкновенному теперь поведению, вдруг настойчиво решила вновь каждую ночь укладывать Машу спать, как в старые добрые времена. Она насильно кутала ее в теплое одеяло и зажигала свечу, поставив ее на подоконник. Обернувшись к сестре, она улыбалась и приседала ей в изножье кровати. Впервые за долгие месяцы Таня вновь пела ей колыбельную, некогда столь любимую, но теперь утраченную где-то среди дней.
Вопреки всем своим разбушевавшимся чувствам, Маша начала засыпать, вновь слушая песню из прошлого. Порыв ветра ударялся о стекло, заставляя его скрипеть. Таня в такие моменты вздрагивала, прерывая колыбельную, и оборачивалась через плечо. Пламя свечи колебалось, чуть освещая сугробы под окном приятным желтым светом, и увиденное всегда ее успокаивало.
Так проходили ночи за ночами, пока однажды волчий вой, раздавшийся где-то недалеко, не забрал Машин сон, выбросив в реальность. Распахнув глаза, она уставилась на Таню, в кромешной тьме стоящей у окна спиной к кровати. За воем взорвались собачьи голоса. Маша задрожала - сестра в темноте была лишь силуэтом, неподвижным и вселяющим в девочку ужас. Ночью в своей комнате Маша обычно была одна, но сегодня что-то изменилось.
— Таня..? — спросила она тихо, но сестра не обернулась. — Танюша? — вновь позвала она и вздрогнула, когда та пошевелилась, обернув к ней половину своего лица через плечо. Свет полной луны освещал ее хорошо, придавая ее лицу невиданную бледность.
— Спи, Маша, уже совсем поздно, — попросила Таня ее и вновь обернулась к окну. Маша задрожала сильнее, притянув к себе побольше пухового одеяла. Ей не показалось - она слышала волчий вой, вырвавший ее из сна. Как же она могла уснуть, представляя, что под окнами ходят волки? Она не сводила глаз с сестры, плечи которой были напряжены. — Спи же, — уже приказала сестра, и Маша испуганно зажмурила глаза.
— Меня не украдут волки? — прошептала она тихо-тихо. Вьюга за окном набирала обороты, гудела, просилась в дом, но деревянный дом и нагретая печка держали оборону, защищая людей.
— Нет, — прошептала также тихо Таня.
— А тебя? Тебя не украдут волки?
Таня вернулась к ней, села на кровать и сжала ее холодную руку. Глянула в глаза и улыбнулась тоскливо.
— Спи, глупая, не перебивай сон.
Маша, крепко держа ее за руку, медленно проваливалась обратно в сон, пытаясь не думать о том, что ответа на последний вопрос так и не получила.
После этого случая она долго вслушивалась в ночи, но больше волчьего воя не слышала, а потому вскоре забыла эту неприятность как дурной сон. Таня же совсем превратилась в бледную копию себя.
Она больше не смотрела на Ивана прямо, подчиняясь ему как кукла, и только Маша возвращала ей пылкую способность защищаться. Стоило Ивану накинуться на девочку с упреками, Таня гнала его внимание на себя, и уводила его прочь от сестры.
Маша не знала сколько бы они жили так дальше, если бы однажды ее не одолела бессонница, а Таня не пропела ей колыбельную до конца. Решив, что Маша уснула, она встала и, задув свечу, поспешила выйти из комнаты. Вот только Маша не спала, а лежала, прислушиваясь к тишине за окном. Изредка лаяли собаки, словно бы лениво исполняя свою работу, и среди обыкновенной ночной тишины девочка услышала скрип входной двери.
Та запиралась на засов Иваном ровно в шесть часов вечера, когда темнота уже полностью охватывала округу и сидеть с незапертой дверью становилось опасно. Засов был крепкий - мужчина в доме был и полезен: он сменил замки в доме на массивные, такой просто так не возьмешь и не сломаешь.
Стоило кому-то открыть дверь, как холод, ворвавшийся внутрь, тут же побежал по древесным полам и, проникнув в щели, дотянулся до Маши. Задрожав, она вся сжалась и обратилась в слух. Дверь кто-то открыл изнутри, но только для чего?
Маша села на кровати и, решившись, подошла к окну, вглядываясь в темноту во дворе. Свет от открытой двери виднелся справа, но того, кто вышел на улицу видно не было.
Маша, всматриваясь в окно, услышала за дверью скрип половиц и, отлетев от окна, на носочках пробралась к двери. Поступь была мягкая - это Таня шла по коридору.
Чуть приоткрыв дверь, Маша увидела, как сестра, накинув на плечи теплую шубку, подаренную Иваном, и вышла на улицу. Боясь потерять ее из виду, Маша кинулась к окну и, прижавшись всем телом, увидела сестру, закрывающую дверь. Ее тело было освещено полной луной, поэтому проследить за ней оказалось легко. Таня зачем-то шла в хлев. Стоило ей скрыться за углом, Маша оторвалась от окна и села на кровать. Сестра никогда не выходила на улицу ночью без надобности, так что же случилось сейчас?
Решив подождать ее возвращения, Маша не отрываясь смотрела на окно и вслушивалась в относительно тихую ночь. Все ее внимание было приковано к улице, поэтому она тут же заметила блеснувший свет от свечи на улице.
Метнувшись к окну, она увидела свет, дрожащий на снегу. Кто-то держал свечу, стоя за углом. Свет не замирал ни на мгновения, все колеблясь и дрожа словно от ветра, а потом резко погас. Вот было световое пятно на снегу, а в следующую секунду уже темнота.
А потом рядом, словно бы вот прямо тут, завыл волк, а за ним как в прошлый раз разлаялись собаки. Маша в ужасе забралась под одеяло, как вдруг вспомнила, что на улице осталась ее сестра.
Ужас новой волной захватил ее тело, но на этот раз она выскочила из кровати, после - из своей комнаты и побежала к двери. Надев свою шубку и валенки, тоже подаренные Иваном, она выбежала на улицу, закашлявшись от морозного воздуха.
Темнота вокруг ослепляла, но Маша упорно шла к хлеву. Дверь была приоткрыта и там горел тусклый свет. Дрожа всем телом от холода и страха, Маша шла к хлеву, оглядываясь вокруг. Ей мерещилась стая волков, обязательно желающая ее растерзать.
Но увиденное в хлеву уж точно было не тем, что она ожидала увидеть. На полу посреди хлева лежала грудой одежда Тани, а также разорванная в клочья одежда Ивана. Хлев был пустой, и лишь открытая калитка на другой стороне, ведущая в поле, скрипела, покачиваясь от ветра, открытая настежь.
Маша подошла к одежде, присела на корточки и неверяще уставилась вперед. Где-то вдали, в темном лесу, взвыли волки.
Решив, что ее сестру утащили волки, Маша разревелась и, схватив разорванную шубу Тани, засела в угол и разрыдалась. Ее плачь подавила начавшаяся пурга, а также заглушил голоса беснующихся собак.
Проплакав так долго, что кончились силы, Маша уснула в относительно теплом хлеву, а проснулась у себя в кровати. Рядом сидела Таня с испуганными глазами. Маша кинулась ей на шею, разревелась сильнее, пытаясь вспомнить что же ее так напугало, но память ее подвела, и вразумительного ответа на вопрос о произошедшем Таня не дождалась.
С той ночи уже в Маше что-то поменялось. Она потеряла сон, а если и ложилась, то только с горящей свечой у головы. Все время прислушивалась к голосам лающих собак и больше никогда не подходила к хлеву, пусть память о произошедшем осталась лишь как воспоминание о дурном сне.
Маша и сама верила, что ей все приснилось, но жизнь вновь ударила ее, заставив начать сомневаться уже в собственном уме.
Она вновь услышала волчий вой, снова подошла к окну и снова увидела беснующийся огонек за углом. Но выходить и проверять догадку не стала, да и не понадобилось. Вдруг из-за угла вышла собака. Маша вздрогнула и присела на корточки, испуганно глядя в черный силуэт огромной собаки, трусцой передвигающейся по двору.
Вдруг собака остановилась и посмотрела точно в Машино окно. Холод облил Машу с ног до головы, когда она словила дикий взгляд вовсе не собачьих, а совершенно волчьих глаз.
Не собака, а волк, заметив ее, рванул прочь, перемахнув через забор и скрылся во тьме, а Маша, сжавшись в уголке, держала руку на груди, уверенная в том, что иначе сердце из нее выпрыгнет.
Той ночью Маша спать не ложилась, прислушиваясь к ночи, но кроме завывания ветра ничего иного не было, а на утро, когда ее сморило усталостью, все вновь было хорошо и спокойно. Таня сделала ей вкусную кашу, Иван колол дрова во дворе.
На долгий месяц все было как обычно, пока полная луна вновь не осветила небосвод. Маша была умной девочкой, а потому поняла, что волки приходят к ним в полнолуние. Она ждала их, и они явились в полночь.
Опять завыли где-то совсем рядом, сболамутив собак. Маша встала с кровати и подошла к окну, где тут же заметила Таню, украдкой идущую к хлеву. Решив в этот раз долго не ждать, Маша побежала за ней.
Ее следы вели точно туда, где в прошлый раз от нее осталась лишь одна шуба. Маша видела, как Таня скрывается за дверью, освещая темный хлев свечой. Маша задрожала, услышав новый вой, раздавшийся совсем недалеко, у самой кромки леса.
В хлеву вдруг погас свет. Маша испуганно прижалась к углу дома и услышала вой оттуда. Ужас поглотил ее, и она бросилась внутрь, испугавшись того, что волк утащит ее сестру.
Ворвавшись внутрь, она обмерла. Волк, тот самый, что она видела у себя перед окном, скинул остатки разорванной одежды сестры и, обернувшись на нее, сверкнул желтым взглядом. Оскалив клыки, он наклонился и прыгнул к ней.
Маша закричала, но волк не напал на нее. Его сбил другой, более массивный, схватив зубами холку первого волка, он прижал его к земле и принялся трепать. Маша что есть силы побежала обратно в дом, а сзади слышала, как трещал хлев, разрушаемый двумя монстрами, дерущимися за нее.
Маша была ребенком с богатым воображением, но она не была глупой. На следующее утро встретив сестру с раной на боку, она все поняла и поначалу впала в сильный ужас, отшатнувшись от протянувшей к ней руки Тани. Она убежала к себе в комнату и заперлась там, не слушая умоляющую сестру отпереть дверь.
Маша рыдала, обвиняла во всем Ивана, который этим утром тоже был достаточно потрепан, чтобы оказаться непричастным к ночным событиям. Стоило ей начать бранить его, Таня затихла и вдруг разрыдалась пуще сестры.
Не выдержав боли сестры, Маша позволила ей войти и, замерев, испуганно посмотрела на нее. Тогда-то и открылась правда отчего же Таня не в силах выгнать Ивана, кто он такой и что сотворил с нею в самом начале зимы. Таня рассказала ей все, без утайки, и без конца просила Машу ее простить.
Маша же долго сидела, задумчиво глядя на сокрушающуюся сестру, а после спросила как избавить ее от волчьего проклятья и, получив ответ, сказала:
— Тогда мы должны убить его. Пока жив этот монстр, не будет нам свободы.
Услышав это, Таня испугалась, да принялась отговаривать сестру от этих дурных мыслей.
— Это грех, Маша, какой-бы ни был Иван, он человек, пусть даже наполовину.
— Он изменил тебя, Таня! — всхлипнула Маша. — Я потеряла тебя, навсегда потеряла! Это против бога, как же ты не видишь? Он - дьявольское порождение, и тебя такой же делает. Опомнись!
Но Таня ее как-будто не слышала, отрицательно качала головой. Попросила забыть об этих мыслях и попыталась уйти от Маши, скрыться с ее глаз, но Маша выкрикнула злобно, попытав последний шанс:
— А если ты вновь попытаешься меня растерзать?! Опять кинешься и уже точно разорвешь, как овечку.
Таня вздрогнула, обернулась и ответила:
— Этого не случится. Иван не позволит мне так оступиться.
— А он, Таня? — прошептала Маша, растирая по щекам горькие слезы. — Он не сожрет меня?
— Нет, — уверенно ответила сестра и вышла из комнаты прочь, а Маша горько покачала головой. Волк крепко держал сестру в своих лапах, и с этим нужно было что-то делать.
На Ивана Маша смотрела иначе. Она видела его лицо, но представляла волчью голову и оскал. Узнав, что Маша обо всем знает, он перестал сдерживать себя, иногда оскалив не по-человечески острые клыки и смотря на нее со звериным гневом.
Маша понимала, что жить среди волчьей стаи однажды она не сможет, и ее жизнь оборвется внезапно или же она станет такой же, как сестра. Она не хотела быть волком, она до жути боялась нечеловека, живущего с ними. Каждый день до нового полнолуния она проклинала Ивана, но была беспомощна во всем.
Рядом не было никого, кто мог бы ей помочь. Вся деревня отвернулась от сестер уже давно, а близких людей у них, кроме друг друг и не было. Именно этот факт, нерушимый ничем, дал возможность всей этой истории завершиться.
Одной ночью, когда до полнолуния оставалась неделя, Иван завел разговор о судьбе Маши. Естественно, в тайне от нее самой. Маша лежала у себя в комнате и изо всех сил делала вид, что спит, когда в комнату, нарушив колыбельную, вошел Иван. Таня вздрогнула, когда он подошел к окну и постучал пальцами по стеклу.
— В эту полную луну я сделаю ее одной из нас, — сказал он голосом, не терпящим возражения. — Человек долго не протянет среди нас, а жить извечно сдерживаясь я более не намерен.
— Не надо… — голос у Тани хрипел, а сама она сжала в пальцах одеяло. Маша зажмурилась сильнее, страшась даже подать виду, что не спит.
— Не обсуждается, — оборвал Иван и вышел из комнаты прочь.
Таня же, не сдерживаясь, заплакала, а Маша, обернувшись к ней, прошептала:
— Мы должны избавить нас от него, Таня, просто обязаны.
И Таня, до этого так противившись этому разговору, закивала, смаргивая слезы.
— Чтобы укусить тебя, ему придется обернуться. Мы оборачиваемся, перекувыркиваясь через нож, — прошептала она сестре на ухо. — Если его выдернуть и спрятать, мы навсегда останемся в волчьем обличье. Этой ночью ты, Маша, заберешь нож и спрячешь его так, чтобы мы вовек не нашли.
Маша заплакала, а Таня, сжав ее в объятиях, шептала ей наказы о том, как правильно поступить и где воткнут этот нож.
— Как только спрячешь ножик, запрись в доме и положи серебряные ложки, что лежат на шкафу, себе на порог. А как только наступит утро, уходи из дома прочь и иди к старухе-знахарке, что живет в пятом дому от нас. Она тебя спрячет от Ивана.
— А ты? Что будет с тобой?
Таня всхлипывая, прошептала, что ее уже утащили волки и о ней беспокоиться не нужно. Еще чуть-чуть проплакав, Таня вышла из комнаты и весь дом затих, а Маша, растревоженная чувствами, всю ночь не сомкнула глаз.
Ночь полной луны наступила внезапно. Таня кивнула ей украдкой, прежде чем одеть на нее шубу и вывести на улицу в хлев. Тане было приказано отвести сестру самой, но она, не выдержав стыда, отказалась заводить девочку внутрь, чтобы та видела процесс оборота.
Иван, скривившись, согласился и приказал ее слушать вой, который станет знаком входить. Таня, в последний раз бросив на нее взгляд, пошла за ним следом. И Маша, запомнив ее печальный прощальный взгляд, вдруг поняла, что не в силах обречь сестру на такую жизнь - потерявшую свой облик, свою жизнь. Она итак потеряла практически все, отдавшись Ивану добровольно. Но жить вечно зверем для нее было самым жестоким исходом из всевозможных.
Иван заслуживал смерти или же жизни в глухой чаще леса, как зверь, которым он и был, но не ее сестра. Маша сжала кулаки и произнесла:
— Таня, не смей оборачиваться, не смей.
Сестра замерла в дверях и обернулась на нее через плечо.
— Не дури, — прошептала она глухо и вошла, закрыв за собой дверь.
Машу затрясло от осознания, что Таня сдалась. Ради сестры она решилась обречь себя на вечные муки, а Маша просто не могла ее оставить. Вытерев слезы, струящиеся по щекам, девочка смирилась.
Вой, глухо прозвучавший внутри, заставил ее войти внутрь. Два зверя, мало походящие на волков, пусть и бывшие ими, смотрели на нее по-разному. У большого в глазах читался звериный голод, а у меньшего тоска.
Иван, потерявший людской облик, рыкнул, призывая ее к себе. Ужас обуял Машей, и она, чтобы успокоиться, подумала о том, как было страшно Тане, когда этот нелюдь решил обратить ее.
Между волками в доски был воткнут нож, а также написанный мелом круг вокруг него. Маша испуганно покосилась на черную кожаную оплетку рукояти, замерев напротив волколака.
Когда чудовище открыло пасть, чтобы укусить ее, сестра, мало похожая на саму себя, стрелой взметнулась и набросилась на спину Ивана, вгрызаясь в его плоть изо всех сил.
Иван, озверев окончательно, взвыл и лапой отбросил Машу, изворачиваясь так, чтобы достать до обнаглевшей волчицы. Но та сама отпрыгнула от него и бросилась из хлева прочь, через ту самую калитку, обнаруженную Машей в ту первую, страшную ночь.
Обезумевший от гнева, волколак понесся за ней. Маша осталась одна. Подползла к ножу и, выдернув его из досок, встала, побежав в противоположную сторону прочь от хлева.
Волки взвыли разом, оба, ощутив потерю заколдованного ножа. Маша никогда так быстро не бегала, даже когда сестра попыталась разорвать ее, превратившись в волколака.
Влетев в дом, она заперла засов, понадеявшись, что он остановит разгневанного Ивана, а после, продолжая сжимать нож, побежала к шкафу и, взлетев на него, дрожащими руками пыталась отыскать нужные серебряные ложки. Те были далеко в шкафу.
Она развела бардак, но нашла мамин сервиз, блестящий, переливающийся. Прижав к груди все вместе, Маша бросилась в комнату, и как раз вовремя - волк, огромный и злобный, кружил вокруг дома, пытаясь отыскать ее окно.
Маша замерла, когда по ту сторону окна она увидела горящие огнем глаза. Иван нашел ее раньше, чем она успела спрятаться. Он ломанулся в окно, но первый удар не проломил стекло.
Сердце Маши рвалось из груди, когда она бежала на всех порах в чулан, где не было окон. Залетев внутрь, она заперла щеколду и грудой вывалила ложки на порог, а после, захватив нож из серебра и проклятый с собой, убежала внутрь, прижавшись к стене.
Она слышала как зазвенело стекло, разлетаясь вдребезги, слышала как воет и рычит Иван, пытаясь отыскать ее в доме, как шумно он вдыхает запах, как застывает напротив двери в чулан.
Маша плакала, сжимая нож, она боялась, что ложки не спасут ее, ведь это просто кухонная утварь. Но ложки удержали. Иван даже не трогал двери, ему было достаточно учуять серебро и он, взбесившийся, завыл, принявшись крушить все в округе.
Маше было страшно, она сжимала нож и пыталась понять куда его и когда спрятать. Из чулана ей не было выхода даже утром, потому что тут не было ни окон ни потайных дверей. Она сама загнала себя в ловушку и даже не поняла этого. Иван же был сообразительнее. Он рычал, но прекратил бесноваться, уселся, судя по звукам, где-то напротив двери и принялся ждать.
Так они просидели почти полночи, когда в дом, через то же окно ее спальни, вошел другой волколак, ее сестра. Маша слышала, что Иван взрычал, но ему ответил такой же злобный рык.
А потом Маша услышала, как один зверь бросился на другого, как визг разорвал воздух, а потом грохот и вой - волки клубком катались по всему дому, потеряв интерес к девочке, запертой в чулане.
Маша, пытаясь унять бешено скачущее сердце, решила, что Таня дает ей маленький шанс спастись окончательно. Встав на дрожащие ноги, Маша подошла к двери, взяла несколько ложек и приоткрыла дверь.
Волки дрались в кухне, сбивая друг друга, вгрызаясь в тела, разбивая посуду и себя. Они так были поглощены своей борьбой, что Маше оказалось проще простого выскочить из дома, да еще и положить ложку на порог входной двери, раскрытой настежь.
Теперь Маша бежала прочь от дома, навсегда оставляя свою жизнь позади. Она бежала, прижимая черный нож к своей груди, чувствуя как дерет ее легкие от боли, как немеют ноги от холода. Она бежала, а где-то далеко позади ей мерещился волчий вой.
Как и сказала ей сестра, Маша прибежала к старухе-травнице и, не страшась, принялась биться в ее калитку. Собаки взвились, разрезая ночную тишину громким лаем, а Маша молила не слушающих богов о том, чтобы Иван, несомненно вышедший из бойни победителем, не успел достать ее.
Собаки рвались к ней, заливаясь лаем, а старуха даже не пыталась выйти из дома. Маша кричала о помощи, но никто не отзывался. А потом, почти что нутром, она почувствовала за спиной ее преследователя.
Иван, окровавленный, рысил к ней, оставляя на снегу капли крови. Его желтые глаза прожигали в ней дыру, а пена капала с уродской пасти. Маша выставила перед собой серебряный нож для масла и прокричала, чтобы тот не подходил.
Собаки за забором уже выли, выйдя из себя. Волколак осклабился и приготовился к прыжку, и Маша, закричав, кинула в него нож. Тот даже не долетел до него, Иван метнулся в сторону и успел отскочить, но эта ситуация окончательно взбесила его и она прыгнул на Машу.
Калитка открылась, без скрипа и другого звука, а оттуда из нее ломанулись два огромных пса, больше похожих на пони, чем собак. Они, с лаем, рванулись на волколака и тот, взвыв, кинулся от них прочь.
Кто-то схватил Машу за плечо и дернул внутрь калитки. Она шмякнулась на попу и выронила нож. Сжав его, посмотрела на старуху, у которой от злости было перекошено лицо.
— Ваши собаки… — прошептала Маша, не зная что сказать. — Они…
— Ниче с ними не случится, — бросила в ответ старуха и, опираясь на трость, пошла к дому. — Это волкодавы.
Помотав головой, Маша поспешила за ней. Уже внутри, согреваясь теплым чаем, Маша поведала травнице обо всем, попеременно рыдая и злясь. Старуха слушала ее молча, не перебивая, а в конце, когда Маша разрыдалась особенно сильно, сокрушаясь насчет сестры, сказала:
— Сестру спасти хочешь?
— А можно? — уцепилась тут же Маша. — Я готова на все ради нее.
Сморщив губы, старуха кивнула и, встав с кряхтением, подошла к своему шкафу в коридоре. Достала оттуда какую-то книгу и бросила перед Машей.
— Читать умеешь? — только и спросила она. Маша кивнула. Пусть она и жила с сестрой, но получала от нее все необходимые знания, что давались детям в школе. Она умела читать - ее учили этому с самого детства.
Книга оказалась посвящена нечисти, а статья, которую подсунула ей травница - волколакам. Там-то и говорилось о том, как обращенному без ножа вернуть людской облик: нужно было найти его и успеть позвать полным именем. Тогда-то, судя по книге, Таня могла вернуть себе свою жизнь, не завися от Ивана.
— Сначала мне нужно спрятать нож, — прошептала Маша, — но я не знаю где.
— Нож он будет чуять отовсюду, пусть даже он погребен будет под землей, — покачала головой старуха. — Но его можно изменить, предать ему иную форму, разделить его на составные. Тогда-то он утратит свою силу.
— Как же это сделать? — ахнула Маша.
— У кузнеца, конечно, — хмыкнула старуха. — Вот только тебе нельзя и шагу сделать - Иван будет ждать тебя. Теперь вся твоя жизнь - это погоня, Маша. Волколак будет искать тебя до самой своей смерти.
Услышав это, Маша расплакалась. Она была обречена, но если бы ей удалось спасти сестру, может быть жизнь в вечной охоте была бы хоть чуть-чуть, но проще?
Согласившись со старухой, Маша наконец-то смогла уснуть, прижимая нож к груди. Перед самым сном она помолилась, но уже не обращалась к богу. Она молила сестру продержаться и не исчезнуть до тех пор, пока у Маши не найдется сил, чтобы однажды ее спасти.