Сеньору Алехандру для фотографии пришлось из цветника вынуть.
Он у неё сильно больше других, пышнее. Всякий вечер возится она в нём, цепляет на расшитый фартук завяленные солнцем лепестки гладиолусов да георгин.
Слышит сеньора плохо, всякий вопрос дважды, а то и трижды в ухо повторять приходится.
— Почему у вашего дома цветы так хорошо растут?
— Потому что я делаю, как они мне скажут.
— Что это значит? Разве растения говорят?
— Я с ними говорю. Спрашиваю, как им лучше, хочется ли там воды больше или места. А они отвечают. Только слышать не все могут.
Идём-бредём вдоль дороги, прогуливаемся. Дорога обмоталась вокруг горы, словно лента. Одним краем к каменной глыбе прицепилась, другим краем в поросший лесом овраг свисает.
Алехандра подходит к краю в местах, где трещины его разбахромили и уже на дорогу выползают. Останавливается над трещинами, глядит в них закрытыми глазами, шепчет.
— Вы что ж, и с дорогой разговариваете?
— Я горе шепчу. Прошу, чтобы подольше камни эти да песок держала. Другой дороги отсюда нет, если эта развалится, не выбраться будет из деревни совсем никак нам.
Подбирает по пути банки из под газировки, пакеты рваные, плёнку. Прячет в карманы фартука. Поясняет:
— Земле больно, когда на ней мусор валяется. Она злится и уходит от нас. Надо спрашивать природу и слышать её, тогда она не опасная для людей, добрая становится.
Щурится на меня, говорит на прощанье:
— Людей тоже спрашивать и слышать надо. Ты мужа вот слушай обязательно. Чтобы он злым не стал.
Ушаркивает лопнувшими туфлями в малиновый закат. Слышит.