13 сентября
В этот день 1849 года писатель Николай Васильевич Гоголь, которого на Украине и, в частности, в описанной им Диканьке, изучают в сегодня разделе «Иностранная литература», вернулся из годового паломничества в Иерусалим и поселился в Москве.
Гоголь задумывал эту поездку давно. Несколько лет в нем зрело желание «заглянуть на ту землю, где проходили стопы Того, Кто первым сказал свое слово любви сей человекам, откуда истекла она на мир», – писал он друзьям. В 1842 году он получил благословение на паломничество от епископа Харьковского, преосвященного Иннокентия. Но отъезд все время откладывался – писатель был занят то изданием первого тома «Мертвых душ», то мучительной работой на вторым томом поэмы, где хотел показать преображение человеческой души и который в конце концов сжег.
Наконец, в конце 1847 года Гоголь прибыл в Неаполь. Спустя полтора месяц он сел на пароход «Капри», отправлявшийся на Мальту. Там он пересел на пароход «Истамбул», на котором вместе с ним плыли в Смирну члены первого состава русской духовной миссии в Иерусалиме. А дальше конным караваном все вместе прибыли в Иерусалим. Гоголь исповедался и причастился у Гроба Господня.
Вот как он писал об этом Василию Жуковскому:
«Я стоял в нем один; передо мною только священник, совершавший литургию; диакон, призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами гроба; его голос уже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, был еще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших «Господи, помилуй!» и прочие гимны церковные, едва доходили до ушей, как бы исходившие из какой-нибудь другой области. Все это было так чудно!»
Все годы перед поездкой Гоголь переживал сильнейшую неудовлетворенность своим нравственным состоянием. Душа его не могла найти покоя. Он очень надеялся, что это состояние его исправится там, где все должно было напоминать об истине и любви, принесенных в мир Спасителем. Он хотел «помолиться у Святого Гроба о собратьях и кровных своих, о всех людях земли своей и о всей отчизне своей, о ее мирном времени, о примирении всего в ней враждующего и негодующего, о водворении в ней любви и о воцарении в ней царства Божия». И даже составил список имен, кого хотел помянуть в своей молитве.
Получил ли писатель желанное удовлетворение души? И да, и нет.
Он писал: «Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатые моления не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти помолиться, как очутился перед чашей, вынесенной священником из вертепа, для приобщения меня недостойного». Это был момент высшего подъема религиозного чувства Гоголя на Святой Земле. Да, Гоголь это испытал. Но при этом еще ярче, сильнее он понял состояние своего «черствого и холодного сердца».
В этом сердце зародилось мучительное противоречие. Он, воспевший чудный Днепр с его зеленокудрыми лесами и полевыми цветам, надеялся увидеть на Святой Земле райские сады. Но увидел выжженную солнцем пустыню, песок и камни, чуть поросшие приземистыми кустами.
«Я думаю, – писал Гоголь Жуковскому, – что вместо меня всякий простой человек, если только он с трепетом верующего сердца поклонился, обливаясь слезами, всякому уголку Святой Земли, может рассказать тебе более всего того, что тебе нужно».
Нет, религиозное чувство писателя, его мировоззрение не пострадали, а только усилились. Но, наверное, дело в том, что человек простой больше зависит от внешних впечатлений и на их основе строит свое мировоззрение. Но Иисус сказал: «Ибо вот, Царствие Божие внутри вас» (Евангелие от Луки, 17:21).
Гоголь заранее представлял себе то, что описано в Новом Завете. А Палестина, которую он увидел, никак не повлияла на нравственную природу Гоголя, не примирила его с самим собой.