Современному человеку, наверное, сложно себе представить, что у государства нет регулярной армии на постоянной основе, а солдаты набираются лишь по мере необходимости. Ещё сложнее представить, что средства на военную кампанию приходилось занимаются у частных лиц за пределами родной страны.
Тем не менее, длительное время так и происходило.
Уже в XVI веке массы стали решать исход дела, военачальники стали понимать, что лишь большое число солдат открывало путь к победе. Экономико-политическая подоплёка этого нового явления в военном деле – формирование больших европейских государств: Французского национального королевства, объединения Арагона и Кастилии (1479), объединения Габсбургских и Бургундских владений через брак Императора Максимилиана с дочерью и наследницей герцога Карла Смелого (1477).
Однако массовость армий таила в себе страшную опасность. Солдат можно было набрать достаточно, заплатив лишь аванс и посулив расплатиться с остатками в будущем. При этом, военачальники уже на этом этапе знали наперёд, что сдержать эти красивые обещания едва ли удастся - в военные артикулы того времени вносили оговорки, что солдаты и при неаккуратной выплате им жалования не должны терять терпения и отказываться от дальнейшей службы. Однако на деле жалование наёмникам очень часто и подолгу не выплачивалось.
В результате этот недостаток оказывал колоссальное влияние на внутренний характер наёмных армий. Несмотря на различные ухищрения и меры принуждения (присягу, на наличие военных судов, различных старшин и т.п.) внедрить в среду наёмников железную дисциплину было невозможно. Разве могли красивые слова из присяги обуздать недовольных людей, коль скоро нанявший их военачальник не держал своих обещаний, которые он им дал? Препятствием выработке дисциплины служила неаккуратная выплата жалования. Бунт стал неразрывно связан с институтом ландскнехтов - то, что недоплачивали солдату жалованием, он возмещал добычей.
Следствием такого порядка вещей было ужасающее опустошение территорий и постоянное притеснение жителей в тех местах, где проходили войска. Однако было бы несправедливо считать, что наёмничество представляло собой лишь подобные уродливые явления. Неверно и то, что в армию шли только отбросы общества и преступники. Безусловно, на зов барабана вербовщика сбегалось много всякого негодного элемента, но ядро армии составляли сыновья бюргеров и крестьян, часто из хороших семей.
Но в условиях отсутствия правил и нарушения всяческих договорённостей даже рыцари, известные своим воспитанием и обычаями, доходили до крайности, участвуя в разбоях и жестокостях. Простые же пехотинцы в отдельных случаях были ещё более свирепее благодаря своей массе.
Города брали штурмом, где победителям было дозволено всё. Начальники уже не имели власти перечить дикой орде. Женщины были брошены на произвол триумфаторам, а горожане подвергались пыткам с целью принудить родственников уплатить выкуп или указать спрятанные сокровища. Порой даже заблаговременная капитуляция не спасала ситуацию – солдаты, не желавшие выпускать из рук добычу, не взирая на строгие приказы, грабили и бесчинствовали в сдавшемся городе.
Военачальники не осмеливались открыто идти против разбушевавшейся толпы, а лишь приказывали хватать и вешать преступников по ночам или мстили зачинщикам бунта в дальнейшем.
Препятствием к выработке дисциплины служил и временный характер службы наёмников; их всегда нанимали на несколько месяцев или на время какого-либо похода. Как только солдат увольняли, они начинали мстить своим начальникам за прежние унижения.
К тому же нередко наёмники просто переходили на службу от одного государя к другому – шли к тому, кто больше платил, и совсем не спрашивали, за что именно они будут сражаться. Так, в битве при Брайтенфельде (Лейпциге) в 1642 году имперская пехота оказалась окружённой в открытом поле и частью была перебита, «частью же попросила пардона и предложили поступить на службу, чем и сохранила себе жизнь. Затем они колоннами и ротами, частью даже со знаменами, продефилировали в таком порядке сначала по полю сражения, а затем к шведскому обозу, словно они присягнули королеве и шведской короне. Так как полковник Даниэль, взятый с ними в плен, пользовался большим авторитетом среди этих солдат, то он отправился с ними к фельдмаршалу (Торстенсону). С разрешения последнего он сформировал почти целый новый полк, ибо прежний его полк был сильно разбит. Этот полк просуществовал долгое время и исправно нес службу в шведской армии».
По окончании службы наёмник редко возвращался к мирной профессии; он ждал, пока его снова не призовут, или самостоятельно отправлялся на поиски приключений. А пока – добывал себе пропитание нищенством, воровством и грабежом.
Военный советник Морица Оранского Иоганн-Якоб Вальхаузен (ок. 1580 – 1627) писал, что народам дешевле бы обошлось постоянное содержание солдат под знамёнами, нежели предоставлять им добывать себе пропитание таким путём.
Но для этого нужна была правильная налоговая система, организовать которую было не так просто.
За счёт каких же средств вели войны в Новое время европейские монархи?
Значительную часть доходов бюджета Франции в XVI веке обеспечивала большая или королевская талья (la taille) – прямой налог на недвижимость. При Генрихе IV он составлял 60% ресурсов королевства, а при Людовике XIV – уже 25%. Как временная мера этот «исключительный» налог вводился при Людовике IX Святом в XIII веке, а ежегодным и постоянным стал ближе к концу Столетней войны.
2-го ноября 1439 года на заседании Генеральных Штатов был принят ордонанс, согласно которому талья стала постоянным налогом для поддержки первого регулярного войска – ордонансовых рот (Compagnie d'ordonnance). Размер тальи передавался на усмотрение короля. В преамбуле ордонанса утверждалось, что эти меры были продиктованы необходимостью избавить народ от тягот, и предприняты с согласия трёх сословий.
Принципиально важным в реформе было установление монополии короля на войну. Статьи 32, 33 и 37 ордонанса запрещали сеньорам без позволения короля иметь собственные крепости и содержать даже небольшое число воинов, облагая для этого население. Дозволялись лишь немногочисленные гарнизоны в замках. Хронист Тома Базен (около 1471 - 1472 г.г.), епископ в Лизьё, подсчитал, что король может собрать с феодальной знати более 50 тысяч латников.
Также ордонанс 1439 года воспрещал знати отправляться на войну за пределы королевства под угрозой потери дворянских привилегий и конфискации по имуществу по праву «оскорбления величества». Капитаны должны были давать клятву служить только королю, и никому иному. В случае, если этого требовали интересы короля и государства, они должны были защищать их против всех, даже против собственного сеньора.
Величина налога не была фиксированной, что порождало различные злоупотребления и, налогоплательщики, естественно, страдали от произвола сборщиков.
Дворянские владения от тальи освобождались, поскольку считалось, что дворяне платят налог королю своей кровью на полях сражений. Церковь была формально освобождена от этого налога, но ежегодно вносила в казну т.н. «добровольный дар», представлявший собой, по сути, ту же самую талью.
Доходы от тальи неуклонно росли: в 1515 году они составляли 2,5 миллиона ливров, в 1551 году – 6 миллионов, а в 1589 году размер достиг рекордных 21 миллиона, после чего началось снижение.
Французские короли также нередко изымали активы богатых людей (тамплиеров, евреев). Так, например, на избирательную кампанию 1516 года Франциск I потратил 400 тыс. экю, из которых 360 тыс. были получены в долг у итальянских банкиров, а в 1521 году король конфисковал собственность флорентийских банкиров в Лионе, Париже и Бордо. В результате, банковский центр Европы переехал сначала в Геную и Венецию, а потом в Бельгию и Голландию.
Однако всех этих сумм было недостаточно, чтобы покрыть расходы на содержание армии большой численности. И тогда монархи стали прибегать к займам.
По инициативе канцлера Франции кардинала Антуана Дюпра, королевским эдиктом от 15-го октября 1522 года была выпущена первая 8% государственная рента (rentes de l’hótel de Ville de France), т.е. свидетельство на право получения дохода.
Король Франциск взял в долг у парижских банкиров сумму в 250 тысяч ливров. Оплата процентов происходила через городской муниципалитет Парижа (а с 1536 года – Лиона).
Французский опыт был вскоре подхвачен другими странами Европы, а в самой Франции стал образовываться слой рантье – лиц, ссужавших государству деньги и живших на проценты по займу. Уже через 300 лет после королевского эдикта рантье получили такое широкое распространение, что Бальзак назовет их «ватою, проложенной между другими, более подвижными разновидностями и предохраняющей их от сокрушительного столкновения».