Нео-ренессанское здание суда округа Махонинг в Янгстауне, строительство которого завершилось в 1910 году, может стать предметом гордости любого города. Его гондурасское красное дерево, терракота, 12 мраморных колонн и купол из витражного стекла диаметром в 40 футов свидетельствуют об умеренном индустриальном успехе региона на рубеже веков. Расположенное на противоположной стороне Маркет-стрит более скромное здание федерального суда, завершённое в 1995 году отсылает к модному в тот период корпоративному стилю административных зданий: бетон и каменные панели, облегчённые сине-чёрными стёклами с декоративными квадратами и кругами тут и там.
Здание федерального суда носит имя судьи Томаса Димитриоса Ламброса (1930-2019), родившегося в Аштабьюле, штат Огайо, который в 1967 году был назначен федеральным судьёй президентом Линдоном Джонсоном. Сайт Управления служб общего назначения США помнит судью Ламброса как «первопроходца в движении альтернативного рашрешения споров" — широко известного как арбитраж. Но люди Янгстауна и долины Махонинг помнят судью Ламброса по другой причине.
В 1979-80 годах Ламброс председательствовал при разбирательстве яростно оспариваемого иска, который подали 3500 сталеваров, уволенных янгстаунским заводом корпорации «Юнайтед Стейтс Стил» (US Steel) в ходе волны прекращений производства по всей территории, которую мы теперь именуем Ржавым Поясом. Иск являл собой явно отчаянной попытки заставить US Steel продать компанию либо городу, либо рабочим, которые надеялись с помощью федеральных займов продолжить работу завода и дальше отправлять деньги тысячам зависящих от них семей.
На одном из первых слушаний судья Ламброс сделал незаурядное, почти революционное предложение адвокатам рабочих. Они могут попробовать аргументировать свою позицию тем, что жители Янгстауна имели «право на совместную собственность», приобретённое от «продолжительных, давно установившихся отношений между корпорацией United States Steel, сталелитейной промышленностью как институтом, сообществом Янгстауна, людьми округа Махонинг и долины Махонинг, которые посвятили свои жизни этому производству». Поскольку производство стали приобрело решающую роль в жизни сообщества, предположил судья, сообщество, пожалуй, имеет право решать что случится со сталелитейным заводом.
Иск не был удовлетворён. Когда его попросили вынести решение по делу Янгстауна, судья Ламброс раскритиковал им же предложенное решение. В законодательстве США просто не было прецедентов, где говорилось бы, что рабочие или люди имели такое «право на общую собственность». Ламброс разрывался между собственным чувством морали, по которому им оно полагалось, и своим профессиональным долгом как судьи доказать, что закон (как тогда, так и теперь) такого права не признавал. Янгстаунский завод навсегда закрылся.
Амбивалентность судьи Ламброса отражает противоречие, которое, по-видимому, лежит в сердце либерализма. С одной стороны, обещание либерального общества — это обещание общества равных людей, одинаково наделённых правом и властью принимать решения касающиеся их жизни, и которые являются равноправными участниками в коллективном управлении этого общества. Либерализм декларирует, что достигнет этого путём защиты свобод. Некоторые из этих свобод персональные. Я решаю какую носить причёску, какую религию исповедовать, что говорить и чего не говорить, в какие группы вступать и что делать с личной собственностью. Некоторые из этих свобод политические: у меня должна быть такая же возможность как у всех других влиять на направление нашего общества и правительства путём голосования, вступления в политические партии, участия в маршах и демонстрациях, выдвижения своей кандидатуры, ведения авторской колонки, или организации помощи какому-либо делу или кандидату.
С другой стороны либерализм произносят на одном дыхании с капитализмом. Капитализм — общественная система, характеризуемая тем фактом, что отдельные личности (или юридические лица типа корпораций) владеют средствами производства. В комбинации с защитой прав и свобод либерализма это означает, что так же как и я вправе решать что мне делать со своей собственностью (Hyundai 2004 года с убитым аккумулятором и скрипучими подшипниками), так и юридическое лицо US Steel имеет право решать как ему поступать со своей собственностью - Янгстаунским заводом.
Очевидная преданность либерализма капитализму угрожает тем, что она не позволит ему выполнить все свои обещания. Чтобы понять это, важно помнить, что формальные политические процессы — не единственный способ самоуправления нашего общества. Одной из главных задач общества является организация экономического производства. Мы, люди, это вид, который делает вещи. Мы делаем инструменты, жилища, пищу, искусство, культуру, больше маленьких людей и много чего ещё. Более того, обычно мы делаем это сообща. Такое кооперативное производство неизбежно приводит к разделению труда: пока одни охотятся — другие собирают, пока одни рыбачат — другие сеют, пока одни разрабатывают искусственный интеллект — другие моют лобовые стёкла пока светофор горит красным.
Когда происходит индустриализация общества, достижение экономии за счёт роста производства и способность приобретать новейшие технологии необходимые для выгодного производства становятся крайне дорогостоящими. На самом деле настолько дорогостоящими, что только относительно небольшое количество людей или организаций способны на это. Это приводит не только к разделению труда, но и к классовому расслоению общества. Некоторые люди, капиталисты, владеют материалами или технологиями, которые производят материальные ценности, в то время как другие люди, рабочие, должны работать на капиталистов в обмен на зарплату. В таком классово расслоённом обществе капиталисты не только принимают важные инвестиционные решения, которые в целом задают направление для общества, но они также по факту являются частными диктаторами, говорящими рабочим что делать, когда делать, что надевать, когда мочиться и что публиковать в сети. Учитывая то, что либерализм защищает право капиталистов делать всё это, сложно понять каким образом либерализм может достигнуть своей цели — обеспечить общество равных, где все участвуют в коллективном управлении. Отсюда противоречие в самой его сердцевине и амбивалентность судьи Ламброса.
Либералы редко оспаривают основы политэкономии, вроде того кто чем владеет и кому сдаёт это внаём
Политико-экономический фон закрытия Янгстаунского завода для историков, экономистов и социологов остаётся предметом непрекращающихся противоречий. Все из них сходятся на том, что это — часть феномена, именуемого «глобализацией». Но в то время как президент США Билл Клинтон, администрация которого руководила строительством федерального здания имени Ламброса, провозгласил в 2000-м году, что глобализация является «экономическим эквивалентом сил природы», никто всерьёз в это не верит. Под лидерством США (в свою очередь являющимся ответом на соперника в лице Китая) мир поворачивается в сторону нео-меркантилизма (нео-купечества, прим. перев.), где стратегией государства является защита внутренней промышленности при одновременном мощном вмешательстве в рынок, используя кнуты и пряники, чтобы заставить частных инвесторов вкладываться в достижение экономических целей вроде местных вложений в «зелёные» технологии.
Это означает, что способ, которым общество организует производство, снова всплывает на поверхность в виде спорного политического вопроса. Но происходит это в переломный идеологический момент. Вероятно, гегемония либерализма находится в точке надира. Авторитарии-популисты и «либеральные демократы» получили удивительно высокий уровень легитимности и поддержки, в то время как пост-либеральные идеологии ищут новых путей. Критики слева и справа предлагают две основные картины ближайшего будущего. Критики слева имеют подозрение, что возвращение индустриальной политики может представить собой нечто меньшее, чем «новый экономический миропорядок» как его расхваливают те, кто её поддерживает, что отражает неспособность либерализма добраться до корней проблем капитализма. Люди с таким воззрением, вроде экономиста Даниэлы Габор, рассматривают законодательные потуги типа «Закона о снижении инфляции» (IRA) президента США Джо Байдена или индустриальную политику Европы, предложенную президентом Франции Эммануелем Макроном всего лишь как гарантию прибыли для частных инвесторов, где государство служит как механизм для снятия рисков для определённых вложений капитала, чтобы капиталисты могли без опаски получать огромные барыши с минимумом неприятностей. Некоторые социалисты даже утверждают, что IRA Байдена — это шаг назад в сторону своего рода феодализма. Со стороны правых некоторые так называемые пост-либералы вроде политического теоретика Патрика Денина надеются, что индустриальная политика, направленная на восстановление сине-воротничкового производства в центре США станет первым революционным шагом на пути к низвержению либерализма с его (лицемерным) стремлением к личным свободам и общественному равенству.
Такая дихотомия отрицает возможность либерального антикапитализма. Это, возможно, звучит как парадокс. Ни либералы, ни их критики не пытаются расчленить либерализм и капитализм (хотя некоторые историки начали это делать). Большинство либералов даже акцентируют внимание на том какая это счастливая пара. Среди тех либеральных эгалитариев, которые напирают на то, что перераспределение «Новой сделки» (New Deal — политика Ф.Д. Рузвельта направленная на ликвидацию бедности — прим. перев.) — это суть морали либерализма, немногие всерьёз разбираются в больших вопросах политической экономии. Либералы пробивают институциональные и процедурные решения — «структурные изменения» — в представительных процессах, расширяя доступ к праву голоса и т.д., но редко задаются вопросом относительно основ политэкономии, таких как кто чем владеет и кому сдаёт это внаём.
Поэтому ещё более удивительно, что крупнейший представитель философии либерализма Джон Ролз разработал последовательную, систематическую, теоретически обоснованную аргументацию, что наиболее гуманная, социально ориентированная форма капитализма несовместима с возможностью достижения наивысшей цели либерализма — свободных людей, совместно проживающих в обществе равных. Эта аргументация заслуживает того, чтобы о ней знали больше.
В противоположность распространённому карикатурному представлению о его взглядах, Ролз не сводит политику к технократическим подвижкам и ковыряниям с предельными налоговыми ставками. Либерализм — философия «базовой структуры» общества. Базовая структура включает в себя фундаментальные институты общества — не только политические структуры типа конституций (где они существуют), но также рынки и право на собственность. Всё подвергается моральной оценке, рассматривается не абстрактно, но относительно того как различные институты взаимодействуют друг с другом и с поведением обычных людей на протяжении нескольких поколений.
«Всё» здесь включает основы политической экономии, такие как кто что производит и кто чем владеет и кто принимает решения. Решающим образом, для Ролза, сюда включён способ, с помощью которого общество организует производство товаров и услуг. Концентрируя внимание на неравенстве и доминировании, которые вытекают из того как капитализм даёт небольшой группе власть контролировать то как мы производим общественные блага, Ролз постулирует, что ни одна форма капитализма никогда не сможет согласоваться с либеральной идеей общества равных. Социальное равенство и основные свободы всегда будут им пресекаться.
Совокупность идей Ролза сложна и оспариваема. Но нам нет необходимости соглашаться с ним во всём. Даже если мы отбросим более масштабную систему Ролза и многочисленные поправки, которые он внёс в отдельные темы после публикации «Теории справедливости» (1971 г.), он заложил ядро либеральной, антикапиталистической политической экономии, и никогда не отходил от убеждения, что либеральное общество должно прийти на смену капитализму.
По Ролзу, либерализм вращается вокруг двух идей: общества как справедливой системы сотрудничества и людей как свободных, равных, способных на проявления радости, доброты и творчества, и склонных, пусть не всегда охотно, сотрудничать друг с другом для всеобщего процветания. Ролз показывает, что эти идеалы приводят к принципам, которые мы сможем использовать при проектировании, усовершенствовании и поддержании наших базовых политических и экономических структур.
Капитализм — экономическая система с тремя основными чертами. Первое, говорит Ролз — это «общественная система, основанная на частной собственности на средства производства». Он позволяет почти беспрепятственно владеть не только личной собственностью, но также очень ценными и производительными индустриальными и финансовыми активами общества — тем, что Владимир Ленин в 1922 году назвал «командными высотами» экономики. Второе — он распределяет средства на частную собственность в основном через рынки. Сюда входят рынки товаров, рынки финансовых продуктов и рынки труда. Это приводит к третьей характеристике: большинство людей, рабочие, стараются зарабатывать достаточно для поддержания себя и своих семей, продавая свой труд за зарплату капиталисту, владеющему средствами производства.
В результате этого капитализм — это экономическая система, которая приводит к обществу основанному на классах и разделению труда. На это нацелен либеральный антикапитализм Ролза, концентрируясь на препятствиях, которые классово расслоённое общество хозяев-капиталистов и рабочих ставит на пути основанного на истинном сотрудничестве и эмансипации либеральном обществе. Более того, реформы, при которых остаётся капиталистическое ядро, вряд ли будут стабильными. Давайте рассмотрим их все по очереди.
Социальное равенство
Одним из компонентов социального равенства является справедливое равенство возможностей. Ваши шансы на получение любой значимой роли и успех в ней не должны зависеть от вашего происхождения или обстоятельств, над которыми у вас был ограниченный контроль или его отсутствие. Во всех имеющихся обществах это требование не выполняется: раса, пол, религия, увечья, сексуальная ориентация и другие обстоятельства дают одним преимущество над другими. Подобным образом, в классово расслоённом капиталистическом обществе то, владеете ли вы или ваши родители производственными активами, существенно определяет ваши жизненные перспективы. Так что справедливое равенство возможностей при капитализме маловероятно. Я говорю «маловероятно» поскольку существует вероятность, что социально ориентированное капиталистическое государство может способствовать равным возможностям путём серьёзных вложений в образование и здравоохранение.
Но даже если общество обеспечило равные возможности, этого ещё недостаточно для достижения полного идеала либерального равенства. Более трудно определяемой, но куда более значимой является ценность, которую Ролз назвал «взаимностью». Это идея о том, что важно, чтобы мы были и воспринимались другими и собой полностью соучастными членами общества, на равных условиях и в равном положении с другими его участниками. При капитализме взаимность невозможна, так как для него требуется разделение труда, которое диаметрально разделяет «социальные роли и цели капиталистов и рабочих». Вследствие этого, говорит Ролз, «в капиталистической общественной системе именно капиталисты, индивидуально или в конкуренции друг с другом, принимают за общество решения как инвестировать его ресурсы и что и как производить. Поэтому рабочим сложно представить себя в роли активных участников в управлении обществом, так как, знаете ли, они таковыми не являются (с ограниченным исключением в виде участия в выборах раз в несколько лет).
Капиталисты принимают важные решения от имени общества, однако их интересы расходятся с интересами рабочего класса
Такой урок получили люди Янгстауна, когда владельцы US Steel решили сменить месторасположение завода. Таким же образом сегодняшний управляющий McDonald's может до посинения говорить своим подчинённым, что «все мы в одной лодке», хотя в час он зарабатывает более чем в 1150 раз больше них и принимает все решения о том как им проводить своё время. В такой действительности «общество» просто напросто чувствует, что мы «застряли» в чём-то, а не то, что мы производим и поддерживаем что-то общими усилиями, писал Ролз в «Политическом либерализме» (1993 г.)
Такие капиталисты принимают важные решения от имени общества, хотя их интересы расходятся с интересами рабочего класса. Это — форма социального доминирования. Ролз беспокоился о том, что на тех, кому не принадлежат средства производства, другие, и они сами, будут смотреть как на неполноценных и в них вероятно разовьётся «почтительность и услужливость», в то время как хозяева привыкнут к «желанию властвовать». Это противоречит настоящей «общественной связи» между равными, и поэтому мы должны взять на себя «публичное политическое обязательство сохранять условия, необходимые для их равноправных отношений», как он писал в работе «Справедливость и честность: пересмотр» (2001 г.)
Политическая свобода
Капитализм также не стыкуется с основной либеральной ценностью — политической свободой. Политологи уже некоторое время диспутируют о том, что развитые демократии вроде США и Западной Европы вероятно лучше характеризовать как олигархии, поскольку их политика не имеет почти ничего общего с интересами бедных, когда они расходятся с интересами богатых. Обыкновенно предлагается решение «убрать деньги из политики» путём реформирования правил финансирования избирательных кампаний.
Но история с Янгстаунским заводом предполагает нечто ещё более глубокое. На самом деле сталевары получили существенную поддержку в своей борьбе. Их интересы представлял бывший министр юстиции администрации президента Джонсона Рэмси Кларк. Кроме того, Городская дума Янгстауна, Законодательный орган штата Огайо и Бюджетный комитет США — все предпринимали меры от их имени. Но, как в итоге признался судья Ламброс, никто из них не смог составить достойной конкуренции власти капитала.
Предвосхищая утверждение, выдвинутое экономистом Тома Пикетти в книге «Капитал в XXI веке» (2013 г.) о том, что капиталистические общества «дрейфуют в сторону олигархии», Ролз постулировал, что экономическое и политическое неравенство «имеют тенденцию идти рука об руку», и что этот факт стимулирует богатых «разыгрывать систему закона и собственности, обеспечивающую их доминирующее положение, не только в политике, но и во всех сферах экономики». Богатые используют своё доминирующее положение чтобы устанавливать законодательную и нормативную повестку, монополизировать публичный дискурс, держать в заложниках тех, кто принимает политические решения, угрожая выводом капитала и участвовать о неприкрытой коррупции. Реформирование правил финансирования политических компаний с целью не пускать деньги в политику вероятно является важным началом для пресечения этой тенденции. Но это только начало.
Ролз болезненно реагировал на критику Карла Маркса о том, что либеральные права могут быть пустыми или всего лишь формальными — простое перечисление прав без их предоставления. В ответ на эту критику Ролз настаивал на том, что права на участие в политической жизни должны «оцениваться по достоинству». В «Теории справедливости» он сделал наблюдение, что полноценная политика, необходимая для защиты политической свободы «похоже никогда всерьёз не проводилась» в капиталистических обществах. Причина заключается в том, что переход от экономического неравенства к политическому доминированию происходит быстро. «Политическая власть быстро накапливается» когда имущественные ценности не равны, и «несправедливость в экономической и социальной системе могут быстро разрушить то политическое равенство, которое могло до этого существовать». Поэтому для обеспечения политической свободы от нас требуется не только ограничить наличие денег в политике, но, выражаясь словами Ролза, в первую очередь «не допускать избыточной концентрации собственности и благ».
Изменение прав на собственность попадает почти в самое сердце власти капитала
Как показал Пикетти и его коллеги, у нынешнего ошеломительного уровня неравенства два источника: огромное неравенство в доходах, которому способствует заниженный верхний предел налогообложения и высокая рентабельность капитала по сравнению низкой рентабельностью труда. Норма прибыли делает богатых богаче, в то время как бедные становятся относительно беднее. Ролз заявлял, что нужно решать обе проблемы: первую за счёт налогов, вторую — изменив «юридическое определение прав на собственность».
Легко не заметить насколько радикально это последнее предложение. Как показала правовед Катарина Пистор в своей работе «Кодекс капитала» (2019 г.), капитализм опирается на юридическое определение прав на собственность. Не все права на собственность накапливаются со скоростью капитала или дают их обладателям столько же контроля над другими людьми. Таким образом, изменение прав на собственность бьёт власть капитала почти в самое сердце. Оно может иметь форму признания «общественных прав на собственность», как предложил судья Ламброс, а затем попятился. Или оно может заключаться в разделении прав капиталистов на владение оборудованием завода от, скажем, прав на способ использования этого оборудования, оставив эти права за рабочими, которые фактически им пользуются. Либерализм может защищать какую-либо собственность, но не обязательно наделять сверх-заряженные права на собственность, которыми сегодня пользуются капиталисты.
Стабильность
Но разве мы не можем просто реформировать капитализм по частям, социально-демократическим путём, чтобы разрешить эти проблемы? Ролз говорит — нет: реформированный капитализм быстро вернётся к неравенству и доминированию. В этом заключается проблема нестабильности. Нам нужно спросить любой представленный режим, допустим реформированный социально-ориентированный капитализм, «генерирует ли он политические и экономические силы, которые слишком сильно отдаляют его от его идеального институционального описания»? Чтобы оценить концепцию справедливости или институционального механизма, направленного на её достижение, нам нужно рассмотреть то, каким образом политические, социальные, психологические и экономические стимулы, которые она вероятнее всего будет поощрять, сработают в перспективе.
Ключевую роль в том как Ролз понимал стабильность сыграло наблюдение Маркса в работе «К еврейскому вопросу» (1844), что «в то время как в идеале политика обладает приоритетом перед деньгами», при капитализме «политика фактическа становится слугой денег». Недостаточно признать определённую территорию «политической» и попытаться привлечь «политическую волю» для её изменения. Политическая власть — законодательная и исполнительная власть государства — не может просто так достичь чего ей вздумается. Она ограничивается, помимо прочего, властью капитала. Жизненно важно понимать, что стимулы собственников капитала могут помешать выплнению предлагаемых политических вмешательств. Многие из них известны: гонка законодательных уступок, подстёгиваемая угрозой вывода капитала, «рыночная дисциплина», кредиторы, навязывающие жёсткие экономические условия и структурные изменения не очень суверенным нациям. Ролз мало говорит о том, каким образом организация общества может бросить вызов политической гегемонии капитала, и здесь, наверное, более всего нам следует поискать ответа в другом месте. Но он понимал, что поскольку главенствует капитал, либеральная политика обречена быть неэффективной. При любом проявлении политической воли, когда политэкономическое ядро капитализма остаётся на своём месте, сохранится классовое расслоение общества, основанное на неравном владении средствами производства и дестабилизирующем и унизительном разделении труда.
Здесь можно задуматься насколько полезным является вся эта абстрактная моральная критика капитализма. Некоторые правые могут не принимать её всерьёз, поскольку для капитализма не существует серьёзной альтернативы, и в любом случае эта моральная критика не признаёт главного преимущества капитализма: его эффективности и способности производить больше вещей для большего количества людей. Некоторые левые могут полагать, что абстрактное политическое философствование вероятно интересное занятие, но абсолютно бесполезное, как яйцо Фаберже — так теорию Ролза описал политолог Уильям Клэр Робертс: красивая, тонкая работа, но абсолютно бесполезная. Капитализм невозможно одолеть убедив себя в том, что он несправедлив — для этого требуется революционная деятельность.
Но сторонники «моральной экономики», в том числе правоведы, связанные с проектом «Закон и политэкономия» признают, что та моральная критика политэкономии, которую разработал Ролз и другие люди, играет важную роль. Она может дать ясность и остроту видения. Особенно когда эмпирическая информация об экономических тенденциях несёт много шума, моральная критика даёт нечто вроде компаса.
Остаётся вопрос: как же выглядит либеральный антикапитализм? Ролз полагал, что существует два, вероятно справедливых, типов режима. Первый, «демократия с частной собственностью», позволяет владеть собственностью на средства производства, но только при условии, что частный капитал делится на всех примерно равными долями, что послужит профилактикой для появления существенного раскола между владеющим и невладеющим классами. Для этого потребуются внушительные налоги на наследование, чтобы распределить владение промышленными активами, и на этом фоне — социально-ориентированное государство, обеспечивающее полноценный «человеческий капитал» за счёт образования и здравоохранения.
Либеральная критика капитализма Ролза вместо серебрянной пули даёт нам компас и план действий
Вторым типом справедливого режима является либеральный, или рыночный, социализм. При рыночном социализме государство контролирует экономику в целом, но фирмы под управлением рабочих состязаются на строго контролируемом и регулируемом рынке. Это — попытка обуздать распределительную эффективность рынков и ценообразования в социалистической системе, которая демократизирует основные инвестиционные решения и препятствует частному накоплению существенных средств. В фактически существовавших в 20-м социалистических государствах Ролз наблюдал нетерпимое отсутсвие политической свободы. Вот почему он настаивал на том, что спаведливый социализм должен быть либеральным и серьёзно зависеть от рынков а не от центрального планирования.
Но либеральная критика капитализма, которую Ролз развил в своих поздних работах, даёт нам обоснование всё-таки остерегаться и того и другого альтернативного режима. Например, разумно опасаться, что рынки просто воспроизведут те стимулы, которые сам Ролз определил, как до него это сделал Маркс. Философ-марксист Дж. А. Коэн вероятно был прав, постулировав в работе «Почему социализм?» (2009 г.) что «любой рынок, даже социалистический рынок, является хищнической системой».
Вот что оставила нам ролзовская либеральная критика капитализма. Не серебряную пулю, а моральный компас и повестку. В его критике упущены некоторые важные моменты. Примечательно, что он мало говорил о расовом вопросе и игнорировал динамику «расового капитализма». С капитализмом невозможно считаться без учёта этого фактора. Тем не менее, он помог понять тот важный факт, что нам требуется, а многим из нас хочется, иметь децентрализованные, кооперативные формы экономического производства, которые соответствуют ключевым либеральным ценностям социального равенства и основных свобод. Но нам ещё предстоит решить как нам и рыбку съесть и в лодку сесть. Труды Ролза в этом мало помогут, но к счастью нам нет необходимости полагаться на его теоретические и практические методы в изоляции. Мы можем обратиться к социологии и бесчисленным примерам активистов и утопистов от Джексона в Миссисипи, до Престона в Англии, где работают над развитием коллективной экономики, совместного накопления благ и других новых и более богатых форм того, что в наши дни политолог Бернар Аркур (вариант: Бернард Харкорт — прим. перев.) называет кооперацией (в ориг. ‘coöperism’ — прим. перев.).
Эти социальные эксперименты — продолжение борьбы жителей Янгстауна в 1980-м году, которые требовали права на принятие решений об управлении заводом, который обеспечивал существование их общины и существование которого обеспечивалось работающими там сталеварами и их жёнами, стоящими у них за плечами. Это — та маленькая борьба, которая даёт нам хоть какой-то повод надеяться на то, что наступит более равноправное и справедливое время.
Автор — Колин Брэдли (Colin Bradley) — философ и правовед. Он завершает докторскую диссертацию по философии в Принстонском университете и занимается исследовательской работой в школе правоведения Нью-Йоркского университета.
Редактор —Найджел Уорбёртон (Nigel Warburton).
Перевод — Андрей Прокипчук, «XX2 ВЕК». Источники.
Вам также может быть интересно: