Сегодня, 8 сентября, в день Сретения Владимирской иконы Божией Матери, – это торжество по-особенному отмечают и в московском храме Рождества Христова в Измайлово. Здесь есть некогда чудом обретенная святыня…
Речь идет о Владимирской иконе Божией Матери с частицей мощей апостола Фомы, чудесно в 1748 году на месте сгоревшего московского дома обретенной Иваном Саввичем Брыкиным – личностью весьма незаурядной и значительной. Дом весь испепелен был дотла, а икона в самом центре осталась цела и невредима… Иван Саввич хранил её у себя 72 года, а жил он без малого 115 лет! И лишь незадолго до своей кончины, оставаясь в твердом разуме, в 1820 году, «по усердию для поминовение души своей внес и поставил в церкви Рожества Христова, что в удельном селе Измайлове в Казанском приделе над царскими враты».
Икона была украшена великолепной ризой с драгоценными камнями и жемчугом, которую сняли во время изъятия церковных ценностей в 1922 году. Сейчас дивный образ продолжает стоять над царскими вратами Казанского придела.
Иван Саввич, уроженец Измайлово, был тесно связан со здешним храмом. Это он во время чумы 1771 года, будучи в то время измайловским управляющим, организовал крестные ходы вокруг села с Иерусалимской иконой Божией Матери. Именно тогда икона в первый раз явила себя чудотворной: Матерь Божия Своим заступничеством избавила через неё Измайлово от свирепствовавшей смертельной болезни.
От своих родственников Иван Саввич унаследовал ряд рукописей измайловской приказной избы, среди которых и Благословенная грамота Патриарха Иоакима 1676 года на строительство Храма Рождества Христова в Измайлове. Фрагмент грамоты по сей день хранится в Российском государственном архиве древних актов.
Иван Саввич родился еще при Петре I и отошел ко Господу в правление Александра I: 30 марта 1821 года, в среду Цветоносной Недели – в день памяти своего небесного покровителя преподобного Иоанна Лествичника. Отпевали Ивана Саввича в измайловском храме Рождества Христова, здесь на Измайловском кладбище близ церкви он и похоронен.
Интересны воспоминания о нем его праправнука, профессора Московского университета И.М. Снегирева (сохранена орфография оригинала):
Строгое воздержание и юношеское целомудрие сохранили и укрепили его телесные и душевные силы до ста лет. Лет сорока, он не знал вкуса ни в вине, ни в пиве и оставался отроком до женитьбы своей; с женой жил 30 лет и прижил с нею двух дочерей. Вдовство его было столь же целомудренно, как и юность и мужество. Он был мущина среднего роста, плотный, коренастый, статный, в полноте сил, неистраченных развратом, с выразительным лицем; словом, молодец, кровь с молоком; но не он заглядывался на красавиц, а оне на него; сердце его не было растленным и воображение испорченным, да и заповеди Господни он твердо помнил. Может статься, ныне этому не поверят, как можно дожить до 40 лет здоровому мущине в целомудрии? Но прадедушка не завещевал мне лгать, да и сам почитал ложь великим грехом, потому что отец лжи – дьявол. После женитьбы, уже вступив за сорок лет, Иван Саввич в приятельском обществе позволял себе подгулять дни два, три; опорожнив стаканов пять и даже десять пуншу, несколько рюмок домашней наливки и не одну кружку пива, он никогда не бывал пьян и не пошатнется; но из строгого, молчаливого и сериозного становился говорливым, веселым и шутливым. У него винцо не связывало, не притупляло языка, но развязывало его.
Он любил воспоминать про старину; она оживала в его речах, которые лились рекою; к ним приплетал он пословицы, прибаутки и притчи, которые и я у него заимствовал. «Ныне так уже не живать», повторял он, «как встарь живали; тогда без лекарств были здоровы, без балов веселы, без книг умны…»
У Ивана Саввича дворовой его, Калина Кузмич, варивал отличное пиво и завел пивоварню на дворе. Его пиво было пряное, тонкое, вкусное и здоровое, которое не густило крови, не действовало на голову – такое, как говаривал шутя Иван Саввич: «хлебнешь, упадешь, вскочишь, опять захочешь». У него этого русского напитка, без химических примесей, было три сорта: дедуушка, батюшка, сынок, по различию степеней его крепости. Употребление его рекомендовали доктора больным; его выписывали в С. Петербург ко двору и в другие города, даже в Пруссию. Хозяйство Ивана Саввича было прекрасно устроено без заморских затей; дом был, как полная чаша: всего в изобилии, и при том еще, на малом пространстве земли, грунтовые сараи и сады доставляли ему прекрасные фрукты, огороды, – овощи, пчельник – мед. В ледниках засечены были бочки мартовского пива, квасу, разных медов, которыми прежде щеголяли хозяева. Видно, они в древности были хороши, что самые иностранные путешественники предпочитали их Венгерским винам.
У КОГО В СЕЛЕ ПОПРОСИТЬ КВАСУ, ИЛИ ДРОЗЖЕЙ? – У ИВАНА САВВИЧА. К КОМУ ИТТИ ПОПИТЬ ПИВЦА? – К ИВАНУ САВВИЧУ. У КОГО ВЗЯТЬ МЕДКУ НА КАНУН ДЛЯ ПОМИНУ РОДИТЕЛЕЙ? – У ИВАНА САВВИЧА. А ОН, НАДОБНО ЗАМЕТИТЬ, ХОТЬ БЫЛ И СКУПЕНЕК, НО НЕ ОТКАЗЫВАЛ В ПОМОЩИ БЕДНОМУ И ДОБРОМУ ЧЕЛОВЕКУ.
Уютный, гостеприимный его домик навещали и архиереи, и архимандриты, даже сам митрополит Платон, и почтенные граждане Москвы, Баташев, Жигаревы и пр. Я с батюшкой и матушкой не редко встречали у Брыкина почтенных профессоров университета Страхова, Антонского, Политковского, Гейма, Шлёцера, Брянцова, Гаврилова, Аршеневского, которые находили удовольствие в беседе не ученого, но умного, опытного и своеобразного старца: им нравился простой образ патриархальной его жизни, радушный без лести прием и угощение, чем Бог послал. К незваному обеду подавался и кусок домашней ветчины, лапша, яишница-верещага или глазунья, индейка с солеными лимонами, утка с такими же сливами, свежий варенец, белоснежный творог с густыми сливками. Вместо Фряжских вин и ликеров, подносил гостеприимный хозяин домашния многолетния наливки: малиновку, смородиновку, вишневку, рябиновку, розановку, в промежутках холодное со льда мартовское пиво и янтарный мед. В их приятельско-оживленной беседе, без карт и фальши, можно было услышать много любопытного, занимательного и поучительного; казалось, в ней соединялись опыт жизни с наукою о жизни. Обыкновенно, под конец беседы, при прощаньи, старец наш вставал и посреди своей горенки затягивал басом псалом: «Господи, кто обитает в жилище твоем»; некоторые из гостей подтягивали ему. Но у Ивана Саввича не обходилось без посошка на дорожку, что Немцы называют Johannistrunk.
Не имея в руках послужного списка Брыкина, я не могу сказать, за что именно он пожалован императором Павлом I в коллежские асессоры, или, как говорилось тогда, в маиоры. Комендантом в Москве был добрый немец Иван Крестьяновичь Гессе, точный блюститель военной дисциплины и наблюдатель за городскими заставами, где спрашивали тогда об имени и звании въезжавших и выезжавших и, кажется, записывали. Этот комендант, ездивший всегда стоя в санях и дрожках, так обрусел, что не чуждался зелена вина.
ПОЛУЧИВ ПОВЕСТКУ О СВОЕМ ПРОИЗВОДСТВЕ В МАИОРЫ, ИВАН САВВИЧ ПОЕХАЛ В МОСКВУ ДЛЯ ПРИНЯТИЯ ПРИСЯГИ. ПОСЛЕ ПРИСЯГИ ЗАЕХАЛ ОН К ОДНОМУ СТАРОМУ ПРИЯТЕЛЮ И ПОРЯДОЧНО ПОДКУТИЛ С НИМ НА РАДОСТИ. ВОЗВРАЩАЯСЬ ВЕЧЕРОМ В СВОЕ ИЗМАЙЛОВО, НА ВОПРОС КАРАУЛЬНОГО: «КТО ЕДЕТ?» ОТВЕЧАЛ: «ЯНЬКА, ЗОЛОТЫЕ ПУГОВКИ». (ТАК НАЗВАЛСЯ ОН, ВЕРОЯТНО, ПОТОМУ, ЧТО ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II МАИОРЫ НОСИЛИ ЗОЛОТЫЕ, Т.Е. ЗОЛОЧЕНЫЕ ПУГОВИЦЫ НА МУНДИРЕ, А НА КАМЗОЛЕ И НА САМОМ МУНДИРЕ ЗОЛОТЫЕ ГАЛУНЫ).
Караульный остановил его, и новый маиор должен был провести ночь в караульне. На другой день его представили при рапорте к коменданту. Гессе, распросив Брыкина, отпустил его во свояси. Но наш маиор остановил коменданта: «Что-же ваше превосходительство», сказал он, «ничем не соблаговолили поздравить меня с высоким чином? Со вчерашнего поздравления голова трещит». Подана была водка, и рюмка за рюмкой, судья с подсудимым понатянулись на порядках; потом один, на веселе, поскакал осматривать заставы, а тот поехал в свою Преображенскую заставу, где его пропустили уже без всякой остановки, хотя Иван Саввич и откликнулся на вопрос часового Янькою с золотыми пуговками, потому что Гессе дал ему записку: «пропустить безпрепятственно Яньку с золотыми пуговками». Домашним отдан был маиором приказ величать его: ваше высокоблагородие, что сообщено и сельским жителям.
Между тем неожиданно нагрянул на Москву роковой 1812 год...
После Бородинской битвы, Наполеоновския полчищи ближе приближались к древней столице, а наши войска отступали. Под стенами ея, в Филях, на военном совете, решено главнокомандующим Кутузовым сдать Москву самонадеянному и тщеславному врагу. Между тем в Москве одни готовились к отпору, другие выезжали и выходили из нея, так что она только начинала пустеть; по улицам ея тянулись обозы с ранеными и умиравшими от тяжких ран; проходили и наши полки. Разные слухи и толки, одни другим противоречащие, и Ростопчинския афиши приводили Moсквичей в недоумение: колебались между страхом и надеждою, не знали, где спасаться от угрожавшей опасности. Уже днем с Поклонной горы была слышна под самою Москвой в неприятельском лагере музыка, а ночью виднелись огни. Попечитель московского университета П.И. Кутузов дал было предписание чиновникам не отлучаться от своих мест; но потом присланы от Ростопчина телеги, для вывоза казенных вещей в Нижний и Казань, под надзором некоторых профессоров. Занимая должность архивариуса совета, я успел сохранить протоколы первых годов университета. Трудно описать суматоху и тревогу в Москве, которая представляла из себя позорище какого-то переселения: все суетились, хлопотали, одни зарывали в землю, или опускали в колодцы свои драгоценности, или прятали их в потаенные места в домах; другие сбирались выехать из Москвы, не зная еще куда безопаснее укрыться от врагов, искали лошадей и ямщиков; иные оставались на своих местах, запасались в арсенале оружием, или, в уповании на Божию помощь, молились.
МНОГИЕ ДАЖЕ ГОТОВИЛИСЬ К ГРОЗИВШЕЙ НАПАСТИ ИСПОВЕДЬЮ И ПРИЧАЩЕНИЕМ СВ. ТАИН. РАЗНЕСЛАСЬ МОЛВА, ЧТО НЕПРИЯТЕЛИ НЕ БУДУТ КАСАТЬСЯ КАЗЕННЫХ МЕСТ.
Батюшка все свое, для него дорогое, имущество, в сундуках, свез в кладовую бывшего на Тверской Университетского Благородного Пансиона, а ключи взял с собою. У нас была кибитка и парочка пегих лошадок. Вот весь дорожный экипаж, в котором должно было выехать ему с матушкою, со мною и с племянницей, недавно вышедшей в замужество. Кучер был крепостной, свой. Надобно кое-что и с собою взять для дороги. Двух лошаденок было недостаточно; батюшка не знал, что делать и крайне безпокоился, как вдруг подъехал казак к окошку и, показывая на свою лошадь, сказал: «купи, барин, будешь доволен! Право, конь добрый!» В этом неожиданном случае батюшка увидел помощь Божию! Он скоро сторговался с казаком и, помолясь Богу и простясь с теплым гнездом своим, отправился в дорогу со слезами, как будто заранее оплакивая свой домик, обреченный на сожжение! Но куда и к кому ехать? «Поедем в Измайлово к дедушке Ивану Саввичу», сказала плакавшая матушка. В таком смущении уже настало и воскресенье, канун того рокового понедельника, когда вошли неприятели в Москву. Я оставался еще дома для исправления некоторых распоряжений батюшки: вместе с нашими домашними, зарыл в саду шкаф с книгами, в футляре свою скрипку и еще кое-что; но не догадался, что с каланчи смежного с нами съезжого двора виден был наш сад и все мои действия. Конечно, съезженские подумали, что я зарываю какое-нибудь сокровище и, после нас, тотчас разрыли. Раздав медные деньги оставшейся прислуге, в понедельник, после обеда, я побрел в Измайлово. По дороги встречались мне разнохарактерные толпы Московских переселенцов: одни шли с семействами грустные и плакавшие, другие пьяные куролесили и пели песни.
Прошедши Красный пруд, я видел, как с Полевого двора бросали в него артиллерийские снаряды. На Красной горке (где при Петре I была построена крепостца под названием Азова, которую он брал приступом) толпа народа осаждала кабак: хватали, вырывали друг у друга штофы и полштофы сладкой и Французской водки; вино из разбитых бочек ручьями текло вокруг кабака; мужики, припав к земле, глотали из лужи вино с грязью; иные, напившись, лежали без чувств в безобразном виде. В Преображенском, близь заставы, у кабака представилось мне столь же отвратительное позорище. На заставе уже не кому было окликать, и шлагбаум оставался поднятым. В Измайлове я застал у прадедушки Ивана Саввича напутственный молебен и своих родителей; всем собором молились и прощались со слезами.
КАКОВО ЖЕ БЫЛО НАШЕМУ СТАРЦУ ОСТАВИТЬ ТЕПЛОЕ ОТЦОВСКОЕ ГНЕЗДО, СВОЮ КОЛЫБЕЛЬ! ОКОЛО ЕГО ДОМИКА СОБРАЛИСЬ ПРОВОЖАТЬ ИЗМАЙЛОВСКИЕ ЖИТЕЛИ. ТРОГАТЕЛЬНО БЫЛО ИХ РАЗСТАВАНИЕ; ОНИ ЦЕЛОВАЛИ ЕГО, ГОВОРЯ: «ПРОЩАЙ НАШ ОТЕЦ И МИЛОСТИВЕЦ! ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ СКОРЕЕ, ЖИВ И ЗДОРОВ!»
Выпив и закусив, тронулся весь семейный поезд в то самое время, как неприятель входил в Кремль и когда эхо донесло до Измайлова выстрел вестовой пушки. Иван Саввич, простясь на сельском кладбище с родными и знакомыми, облобызал угол родительского дома, потом перекрестившись сел с правнучатами и внуком в старомодную коляску, запряженную парой здоровых коней; за ним кибитка с родственниками, телега с боченком пива, с бутылями наливок и сестными припасами: там были домашнего приготовления окороки копченой ветчины, палатки провесной рыбы, кадка меду. Прадедушка наш держался пословицы: «едешь на день, бери хлеба на три дни». Кто же знал, что надобно было брать хлеба на сорок дней? Тогда-то мне пришли на память пророческия слова старой моей няни, что «Москва будет взята на сорок часов». В этом поезде тянулась и кибитка моего батюшки; к нему и я присел на облучек. Ехали мы по Остромынке к Берлюковской пустыне, в которую Иван Саввич быль усердным вкладчиком. Остановясь на часок в селе Ивановском, где он возобновил и украсил церковь, успели в напутствие напиться чаю, потом следовали далее. Дорога полна была пешими и конными; все спешили, но не знали еще наверное, где найдут себе безопасное пристанище. Между Московскими беглецами попадались и матери с грудными младенцами на руках и с другими вокруг них малютками. Как я должен был дорогою более идти пешком, чем ехать, по тесноте нашего экипажа, то и мне случалось нести на руках усталых малюток. Не могу забыть простодушного соседа в Троицкой улице: он вез на себе, в тележке, своего старого и хворого отца, ухаживая за ним, как за младенцем со всем радушием и нежностию сына, никак не воображая, что его подвиг равнялся подвигу детей верховной жрицы Юноны в Аргосе, Витона и Клеовиса, которые, за недостатком волов, привезли свою мать в храм к назначенному времени: если б она не поспела в храм, то была бы казнена. Древние прославили такой подвиг детской любви мраморными изваниями; этот пример выставляли на показ и Геродот, и Цицерон, и Павзаний; почему же нам умолчать о подобном подвиге Василья, разве только по тому, что он портной и Русской? Не думайте, чтоб отец Васильев требовал, или желал от сына такой жертвы, нет! он даже упрашивал его, как говорил мне, со слезами «оставить его в Москве на волю Божию, а самому спасаться от неприятелей». Сколько тогда можно было встретить Москвичей, которые за плечами несли все свое имущество, какое только успели и смогли захватить! Дорогой мы слышали патриотические нам упреки крестьян. «Что, продали Москву!» кричали нам в встречу и в след, иные даже замахивались на нас дубинами и грозили кулаками.
Если случалось купить в деревне молока и яиц для себя, или взять овса и сена для лошадей, за все брали втрое и вчетверо. На возражение наше отвечали: «да ведь мы долго ждали такого времени, скоро ли дождемся?» В деревнях, по дороге, набитых постояльцами и ранеными, трудно было найти ночлег; многие ночевали в лесу и у стогов сена в поле. Бегство наше из Москвы удостоверило нас, что общее бедствие сближает людей, пробуждая в них сочувствие. Дорогой беглецы оказывали друг другу родственное участие, радушно помогали один другому, делились чем кто богат был, так что, казалось, будто все были дети одной семьи, все родные. Наконец мы добрались до Берлюковской пустыни, стоящей посреди дремучих лесов, и приютились в ея гостиннице. Иван Саввич, как вкладчик, был приветливо принят строителем. Эта пустынь, на реке Воре, впадающей в Клязьму, в 40 верстах от Москвы, славится чудотворным образом святителя Николая. Бывшая долго в запустении, она возобновлена в 1778 году митрополитом Платоном. Но не долго мы гостили в этой уединенной обители; неприятельские мародеры, или как называл их народ, миродеры, стали появляться в ея окрестностях, и послышались ружейные выстрелы. Под предводительством Ивана Саввича, мы поспешили к Махрищскому монастырю, стоящему на устье реки Махрища, от которой он заимствовал свое название. Разстоянием от Троицкой Лавры он в 30, а от Александрова в 10 верстах; основатель его современник преподобному Сергию, киевлянин Стефан, которого св. мощи опочивают под спудом в церкви, посвященной его имени. Ревнитель иноческого жития, царь Иван Васильевич любил, жаловал эту св. обитель и не редко посещал ее; разграбленная и раззоренная Литвою и Русскими изменниками, она возобновлена, по указу царя Михайла Федоровича св. архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным и с того времени приписана к Троицкому монастырю.
Там мы застали митрополита Платона, привезенного на Махру из Вифании, когда неприятели появились уже на Троицкой дороге и угрожали самой лавре, где было только несколько десятков казаков для летучей почты. С Платоном находились архимандрит Евгений, ныне архиепископ, и племянник его Иван Платонов Шумилин. Мы приютились в монастырской слободке. Когда мы сидели грустные в избе, вдруг отворилась дверь, и двое послушников вошли к нам с блюдами кушанья. «Его святейшество», сказали они, обращаясь к батюшке «узнав о вашем сюда приезде, изволил прислать вам три блюда своего кушанья: пирог, похлебку и жареную рыбу». Такое участие и милость митрополита тронули до слез моего батюшку и матушку; не помню только, плакал ли я. После узнали, что митрополиту дали знать о приезде моего отца перед самым обедом; стол был накрыт, и кушанье поставлено. «Несите все к Михайле Матвеевичу». Батюшка, после обеда, ходил со мною благодарить его за такое родственное участие. Первое его слово было: «куда делся злодей?» Батюшка, думая, что это относится к Наполеону, отвечал: «в Москве». – «Нет, нет, я спрашиваю о твоем злодее-кучере». Надобно сказать, что наш крепостной кучер, обокравши нас, убежал; в то время уже разнеслась в простом народе пущенная Наполеоном молва, ко вреду России, что он даст крепостным волю.
«А БОНАПАРТУ С ВАТАГОЮ СВОЕЙ», ПРОДОЛЖАЛ ПЛАТОН С РАЗСТАНОВКОЮ, НЕ СДОБРОВАТЬ И В СЕРГИЕВОЙ ОБИТЕЛИ НЕ БЫВАТЬ. СЛЫШЬ, Я ВЕДЬ НЕ ВЕЛЕЛ УБИРАТЬ ТАМ МОЩЕЙ И ДРАГОЦЕННОСТЕЙ. БОНАПАРТ ВОЗСТАНЕТ НА СВЯТЫНЮ, А СВЯТЫНЯ ПРОТИВ НЕГО. КУДА ЕМУ УСТОЯТЬ!»
Потом, как бы обращаясь на самого себя, сказал: «Каков же стал теперь Платон, хуже богаделенного старика».
Мы слушали в монастыре вечерню. Платон стоял в простом теплом полукафтанье и в белой шапочке, похожей на клобук, у левого крилоса, опершись на палку. Не повторяю здесь других подробностей, какия, если кому угодно прочесть, найдут в изданном мною Жизнеописании митрополита Платона. Иван Саввич также ходил к митрополиту за благословением. Узнав его, преосвященный сказал: «Здравствуй, Иван Саввич, вот где и в какое время, Бог привел мне видеться с тобою! Я было тебя обещал отпеть, когда умрешь; а видно, тебе придется меня помянуть, а не мне тебя отпевать». Оба старика 76 и 96-летний зарыдали. Иван Саввич пал в ноги владыке, но встать сам не мог; его подняли.
Один Римский поэт сказал: Totam qnia vitam miscet dolor et gaudium т. е. вся жизнь смешена из печали и радости. И в разсказе мы от трогательного и печального перейдем на минуту к забавному и смешному, а «от великого до смешного один шаг» говаривал Дон-Кихот – покойник Наполеон I. Мы прежде заметили, что Иван Саввич вез с собою порядочный боченок с пивом, который поставил на сохранение в монастырский ледник. Ему захотелось поподчивать им владыку, спутников и самому отведать. По его приказанию, притащен был боченок из монастыря на квартиру прадедушки; пред раскупоркою позван священник прочитать установленную на этот случай молитву и благословить питие. Приглашены были родные и знакомые для этого торжественного действия и для вкушения заветного напитка. После молитвы откупорен боченок; но в гвоздь ничего не текло: пива уже не было, остались на дне только дрожди; оно ушло в лед монастырского погреба, как объяснил казначей.
Иван Саввич оставался еще на Махре, а батюшка с нами отправился в свой родимый город Александров, достопамятный в жизни царя Ивана Васильевича и цесаревны Елисаветы Петровны: там в монастыре он иночествовал с опричниками, за монастырем в пруде топил заподозренных им в измене, казнил виновных; там и дочь Петра I готовилась было к пострижению, но вскоре променяла черную одежду монахини на царскую порфиру. Живые предания, хотя и занимали мое внимание, но мысль стремилась к Москве; разные слухи, противоречившие одни другим, то радовали, то стращали нас. Мы недоумевали, что будет с Москвою, с Россиею и с нами самими; наняли чистенькую и уютную квартиру у Рождественского священника Василия Часловского, доброго и всеми гражданами любимого за его чинное священнослужение и ласковое обращение; только не таково было у него дома с женою и детьми, как с посторонними. Возвращаясь домой из гостей, он иногда целую ночь, сидя в кухне за столом, толковал жене своей, пред ним раболепно стоявшей у печки: что есть любовь? Он то и дело повторял ей такое именно определение: «ты не понимаешь, что такое любовь. Любовь есть то, что» и более ничего, и оканчивал фразу ударом кулака по столу. Я с батюшкой перечитал у отца Василия все книги, а их было очень не много. В духе патриотическом я писал молитвы, которые отец Василий читал в церкви, после обедни, за молебном.
…….
Между тем вождь в бегстве нашем, Ивам Саввич Брыкин возвратился в свое Измайловское гнездо; он навестил батюшку на его новоселье. У нас не было в квартире ни мебели, ни посуды. Добрый Петр Михайлович Дружинин, директор 1-й Московской гимназии, радушно снабдил нас тем и другим. Он первый возобновил издание Московских Ведомостей, в котором и я был участником. Появление их в Московском мире имело отрадное влияние на его жителей; печаталось все, что тогда особенно интересовало: реляции о военных действиях, описания торжеств, патриотическия слова Августина. Все это читалось с жадным любопытством и живым участием. Московския Ведомости служили органом правительства и публики.
Но возвратимся к Ивану Саввичу, с которого я начал свои воспоминания об Измайлове. Застав свой домик и весь обиход разстроенным и ограбленным, то французами, то крестьянами, он скоро привел его в прежнее устройство. Его Калина Кузмич стал варить пивцо, на которое тогда еще не налагалось большой пошлины. По своему обещанию, Иван Саввич ездил в Вифанию отслужить панихиду на гробе митрополита Платона. Жизнь нашего маститого старца текла заведенным порядком, мирно и тихо, или как он говаривал: «ни шатко, ни валко, ни на сторону».
ОБЫКНОВЕННО УТРО ОН НАЧИНАЛ, А ДЕНЬ ОКАНЧИВАЛ МОЛИТВОЮ; КРОМЕ УТРЕННИХ И ВЕЧЕРНИХ МОЛИТВ, ЧИТАЛ АКАФИСТЫ ІИСУСУ ХРИСТУ И БОЖИЕЙ МАТЕРИ, БОЛЬШЕЮ ЧАСТИЮ НАИЗУСТЬ, ПОМИНАЛ ЗА ЗДРАВИЕ ЖИВУЩИХ И ЗАУПОКОЙ УСОПШИХ РОДНЫХ, ДРУЗЕЙ, БЛАГОДЕТЕЛЕЙ, НАЧАЛЬНИКОВ, ДАЖЕ ВРАГОВ; ОДНИХ ДУХОВНЫХ ОТЦОВ БЫЛО У НЕГО В ТЕЧЕНИИ ЖИЗНИ ДО 70.
Остальное время дня проводил он в занятиях хозяйством своим – каждый почти день заглянет в свою пивоварню, в сад, в огород, пчельник, в конюшню и коровник; посидит в своем райке – так называлась у него беседка в саду, украшенная картинами. Если что найдется в непорядке, пожурит своих слуг. Карт у него и в заводе не было, он умел и без них занимать своих гостей. Доступ к нему был всем открыт; он не знал долгов; язык его не осквернялся ложью и лестью, ни клятвой, ни срамословием. Слово его было твердо и действенно. Поссорится ли кто с кем в селе, встретится ли в чем у кого недоумение, идут на суд и на совет к Ивану Саввичу, который имел сильное нравственное влияние на жителей Измайлова: его слушались как начальника, любили как отца; по опытности и сметливости своей он умел говорить и обходиться с крестьянами, иногда ласкою, иногда и грозою, по своей пословице: «хорошо и честь и гроза». При нем в Измайлове не было ни одного кабака; а теперь недавно я видел, и самый скромный его домик обращен в кабак: в сенях и на крыльце валялись мертвецки пьяные…
Переступив за девяносто, он сильнее начал чувствовать недуги старости; у него стал образоваться на глазах катаракт, так что он не мог и в очках читать и писать; тягостно и скучно стало ему, и он решился вверить себя доктору хирургии Федору Андреевичу Гильдебранту. Этот славный в свое время оператор, к удивлению врачей, счастливо снял у него катаракт, так что Иван Саввич до самой смерти пользовался зрением, читал и писал.
Не за долго до блаженной кончины прадедушки, я его посетил с сенатором Малиновским и присутствовал с матушкой при кончине и погребении Измайловского старожила. Чувствуя близость смерти, он не редко очищал душу свою покаянием, освящая ее таинством причащения; духа не погашал в себе и не терял ни памяти, ни соображения. По его желанию, положены были ему на грудь жалованный Петром I рублевик и письма митрополита Платона, с которыми он не хотел разставаться в гробе и могиле. К предсмертной его постели приходили прощаться с ним Измайловские жители; живши с ними так долго, он всякого помнил и узнавал, называя по имени и отчеству, почти каждому давал соответственные наставления, одних журил, других утешал, или приветствовал; словом, едва ли кого оставил без внимания. Его предсмертное прощание представляло умилительное и назидательное зрелище, с тем вместе замечательный пример силы и присутствия духа, готового уже оставить дряхлое тело. Наступил день Ангела Ивана Саввича, св. Іоанна, Списателя Лествицы: то было 30 марта. Выслушав молебен тезоименитому себе Святому и отходную, больной осязательно ощутил приближение смерти.
Подготовили Ирина Тарабрина и Ольга Орлова