Рассказ Бориса Панкова
7
— И за это ты в тюрьму угодил? Наверно, лишних много наделал?
— Да где там лишних. Этого товару всегда нехватка.
— А за что же тогда?
— Наскучила мне эта работа. И задумал я ради потехи делать отметки на гробах. С внутренней стороны на крышке, у самого изголовья, чтоб, значит, покойник мог видеть мое «художество», всегда царапал гвоздем: «Добро пожаловать!». А ниже, как бы у самого сердца, добавлял: «Это Гитлера подарок верным воинам своим». Писал все, что только приходило в голову. Не знаю, то ли они сами обнаружили мои каракули, или пришло сообщение из России. Дело в том, что в один прекрасный день прихватили меня на месте. Мастер, который восхищался нашей работой, смазал мне по зубам. Я ему в ответ тоже по рылу заехал и бежать... — Парень немного помолчал, потом угрюмо добавил, — да только поймали меня и били, сколько им захотелось. Все нутро отшибли зверюги, наверно, каюк теперь мне.
— Тебя как зовут-то? — поинтересовался Круглов.
Парень долго не отвечал, точно придумывал себе имя и после длинной паузы сказал:
— Когда-то Алексеем звали. — Он поднял свои мутные, усталые глаза на Круглова. — Крепко ты уж худой! Прямо кожа да кости. Наверно, горюшка тяпнул в Германии по самую завязку.
— Поживешь здесь, сколько я, тогда посмотришь, что из тебя получится, — без гордости ответил ему Круглов.
Алексей потянул носом, уловил едва ощутимый запах горящей сигареты:
— Эх, дымку бы сейчас хватить! Целый месяц без курева сижу. Прямо б душу отдал за один окурок.
— Не беспокойся, у тебя ее и так заберут, — пробурчал Орлов.
— Но это еще как сказать!
Заключенные заворочались, зашумели. Холод начал пробирать до костей. Усатый полицейский, поднявшись, крикнул:
—Руэ! Тихо!
И снова сел. Снегирев начал пригибаться то в одну, то в другую сторону, чтобы хоть чуть-чуть согреть себя. Француз все еще беспокойно пристукивал зубами, хотя руки его давно отошли.
— Что нового там, в России? Как дела на фронте? — спросил Круглов.
Алексей глубоко вздохнул:
— А что может быть там нового? Все по-старому. Наши по- прежнему бьют немцев мешком.
— А они... обушком. — Орлов самодовольно крякнул.
— Это что, отступают что ли? — уточнил свой вопрос Круглов.
— Да, кажется, сейчас стоят на одном месте. И слышал я еще, что под Москвой целую армию немцев угробили. Не знаю, правда это или нет.
— Эти слухи докатились и до нас, — поддержал его Пашков.
— Значит другой оборот вышел. Наши-то теперь их лупят не обушком, а прямо острием. Вот как получается. А ты нос повесил! — приободрил Алексея Круглов.
— Я што, я просто так, — ответил задумчиво Алексей и сразу же добавил: — Эх-ма, все равно нас ничто теперь не спасет.
Машина подъехала к небольшому лагерю. Остановилась. Всех заключенных подвели к стене невысокого каменного здания. Сняли наручники. За колючей проволокой, через которую был пропущен ток высокого напряжения, теснились бараки, выкрашенные в зеленый цвет. Дальше за лагерем виднелись штольни каменного карьера. Черные громады скал уходили далеко за лес, с двух сторон окружавший лагерь. Низко плывшие хмурые тучи словно разбивались об их острые вершины и рассыпались мелкой снежной пылью. Оттуда же белой извилистой гладью тянулась шоссейная дорога, которая уходила куда-то на запад. Мрачные вековые сосны склонялись под порывами ветра, глухо, таинственно шумели, точно шептали похоронные молитвы обреченным на гибель узникам. Желтая, подхваченная ветром, сухая хвоя золотым дождем падала на крыши бараков, сторожевые вышки и головы людей. Круглов поднял затоптанную сосновую веточку и, разглядывая ее, сказал:
— Вот так и нас, как эту ветвь, бросят и растопчут.
— Из одного ада вырвались, а в другой попали, — взволнованно отозвался Ларин. — Вот вам фабрики и заводы!
— Да-а, — протянул Пашков, — этот ветерок споет нам здесь заупокойную.
— Чему быть, того не миновать. От судьбы никуда не уйдешь, — тоскливо проговорил Снегирев.
— Причем тут судьба, — оборвал его Пашков.
Кто-то осторожно спросил:
— Что за лагерь, братцы, кто знает? — Вопрос остался без ответа.
К стоящим в стороне полицейским подошли эсэсовцы. Они о чем-то поговорили между собой и тотчас же от них отделился рослый солдат. Он брезгливо окинул взглядом закоченевшую от холода толпу, поправил на голове фуражку, фасонисто поворочал во рту сигарету и кинулся открывать ворота. Другие охранники тотчас сорвались с места и разом загорланили:
— Лос! Формен!
Когда заключенные вошли в зону, железная дверь ворот с грохотом закрылась за ними. Долгий гудящий звон, как похоронный набат, расплылся над лагерем и утонул в черной лесной глубине. Вновь прибывших подвели к одному из бараков, который назывался баней. Несколько эсэсовцев, ругаясь, замахали плетками. Подошедший переводчик сказал по-русски:
— Раздевайтесь прямо здесь, на снегу, в лагере такой порядок. Живо, ну!
Люди, недоумевая, переглянулись. Никто не осмелился первым сбросить с себя одежду.
— Вот это попали! — дрожащим голосом пробурчал Снегирев.
— Неужели живьем заморозят, падлюги?! — испуганно прошептал Алексей.
— Ага..., не хотите, значит! — злобно рявкнул переводчик. — Мы вам сейчас поможем!
Он подал сигнал. Эсэсовцы, как стая псов, с руганью набросились на заключенных, послышались глухие удары плеток. Не прошло и десяти минут, как все стояли голые, с красными следами от побоев. Круглов с трудом протиснулся в узкую дверь бани, скамейки и пол были покрыты льдом. В узком проходе у стены стоял парикмахер и движениями палача почти сдирал машинкой волосы с головы узников. Два эсэсовца с красными наглыми рожами выстроили всех в одну шеренгу, пинками подталкивая к парикмахеру. Около него быстро образовалась толкучка. Он тут же сменил свою специальность, бросил в сторону машинку, схватил плетку. В большую душевую комнату набилась толпа голых, изможденных людей. Холодная, как лед, вода брызнула сверху. Заключенные кинулись назад к двери, думая, что произошло какое-то недоразумение, но эсэсовцы ударами плетей заставили их повернуть обратно. Поднялась суматоха. Люди беспомощно заметались по сторонам. Несколько человек упало. На них натыкались и падали другие. На цементном скользком полу началась свалка. Громкие вопли глушили водяной плеск. Минут через пятнадцать ледяной поток прекратился. Всех вытолкнули на морозный воздух и погнали к другому бараку. Круглов бежал одним из первых, содрогаясь в лихорадочном ознобе. Тело его начало покрываться тонкой корочкой льда. Сзади отрывисто, по-собачьи, хрипло надрывались глотки:
— Ран! Ран! Гоп! Гоп!
С Кругловым поравнялся высокий, худой, похожий на сухой гороховый стебель, человек, его подбородок трясло от холода. Тонкие жилистые руки, как плети, болтались по бокам. Он проговорил удушливым сиплым голосом:
— Вот это банька! Чисто помылись! Еще так разок освежиться и к праотцам в гости полетишь.
— По всему видать, что отсюда возврата не будет, — добавил второй такой же скелет, бегущий в паре с ним.
— Теперь всем конец, — отозвался первый и смахнул с плеча пленку льда.
Измученные, страшные, с обезумевшим выражением на лицах в этом диком беге люди казались великими грешниками, которых гнали куда-то в загробный ад. У дверей вещсклада все сбились в одну кучу. Круглов пробрался к столу, где какой-то верзила с наглыми, злыми глазами щедро разбрасывал кучи полосатой одежды. Иногда он как бы невольно давал кому-нибудь подзатыльник, издевательски приговаривая:
— Украинский аллес в криматорию!
Круглов схватил закоченевшими руками свой новый «наряд», быстро натянул его на себя, сунул ноги в деревянные башмаки, вышел из барака и стал в строй. Люди, ругаясь, ощупывали тонкую, не греющую полосатую материю. Кто-то, сдерживая дыхание, сказал:
— Вот, дьяволы, во что обрядили! Прямо как зебры какие!
Когда заключенных набралось человек тридцать, к ним подошли трое из охраны и повели через всю зону на другую сторону лагеря.
Блок № 8 — прочитал Круглов сверху над дверью и перешагнул через порог в пристройку. За ним, громыхая башмаками, затопали остальные. В помещении стоял резкий запах карболки. За длинными столами уже сидели, свесив головы, живыми скелетами вновь прибывшие. Некоторые из них стояли у стен, молча, с тоской, поглядывая по сторонам. В углу, за рядами высоких шкафов, находился старшина блока — «Блокэльтестен» или блоковой. Он лениво, выгребая еду из миски, что-то бормотал себе под нос. Злое, с отвисшими щеками лицо выражало недовольство. Видно, не по вкусу была ему пища. Появление новых заключенных его мало интересовало. Он даже не оторвался от своего занятия.
Пристройка была маленькой, с четырьмя окошками, по два с каждой стороны. У задней стены была дверь, которая вела в спальный зал. На середине, под потолком, висела большая полукиловаттная лампочка. Таких помещений в бараке было два. В них и толкались все время люди, потому что здесь сохранялось немного тепла. Круглов присел на скамью и, обратившись к старому поляку, спросил:
— Скажи, товарищ, что это за лагерь? Какие тут порядки?
Тот посмотрел не него своим печальным взглядом и, потирая опухшую руку, шамкая беззубым ртом, ответил робким, болезненным голосом:
— О-о-о! Коллега! Сгинем мы тутай до едного...
Продолжение следует.
Просим оказать помощь авторскому каналу. Реквизиты карты Сбербанка: 2202 2005 7189 5752
Рекомендуемое пожертвование за одну публикацию – 10 руб.