Богша умеет строить хитрые машины. И маленькие, лёгкие, которые приводят в действие с помощью верёвок воины, и большие, сложные с подвижным противовесом кидающие восьмипудовые камни на 60 саженей.
Умеет он выбрать правильное дерево для семиаршинной [1]руки порока, и для крепкого станка. Умеет Богша крепить детали машины, так, что они не развалятся после пары выстрелов. Умеет рассчитать вес камня, направление и наклон станка так, чтобы метко накрыть цель. Все умеет, и хоть сейчас сладит машину любой сложности. Ничего не забыл старый мастер.
Только зачем? Кому нужна теперь эта маленькая крепость? Никто не станет осаждать её, не подведёт враг к деревянному тыну осадные туры[2]. Разве десяток шишей принесёт нелёгкая, как тогда, в годы его молодости. Да и то вряд ли… Сейчас стало спокойнее. Порубежные крепости по Судоме [3]и Шелони не дают разгуляться ни набежчикам, ни шишам, ни всякой иной сволочи. И в том есть его, Богши, прямая заслуга.
Это он ставил срубные стены вместо тына, устроенного ещё при князе Александре Ярославовиче в Вышгороде[4], и в Опоках, а в Порхове и Кошкином Городке крепил валы камнем. Сторожевая башня в Высоком Погосте[5], взявшая под контроль русло полноводной Шелони, тоже дело рук и ума старого мастера.
Крепости. Сколько крепостей повидал Богша? Он не помнил. Большие и маленькие, срубные и земляные порубежные крепости Литовцев. Каменные немецкие замки. Непроходимые, окружённые завалами и ямами болотные и лесные твердыни Чуди и Карел[6], почти все они пали под натиском Новгородских и Плесковских воинов.
А вместе с войском всегда шёл Богша со своими людьми. Кто разбирал завалы и наводил переправы? Кто подводил под вражеские стены подкопы и пороки? Кто собирал и двигал осадные туры во время жарких приступов?
Да всё они, Русские мастера, волею судьбы, ставшие ратниками. Были они плотниками и кузнецами, землекопами и каменщиками. Они не были воинами, как Богша, но они были храбрецами ничуть не меньше, чем княжеские гридни. Почти без защиты под стрелами и камнями именно эти люди делали всё, чтобы воины смогли подойти к стенам с малыми потерями и взять на щит вражеское укрепление.
Богша уважал своих людей. Он всегда защищал их от пинков и презрительных насмешек, недалёких умом дружинников, кичливых своим положением. Никто не смел при Богше унизить его человека, ибо это грозило ссорой, а возможно, и поединком. Сцепиться же с опытным рубакой Богшей, было почти равносильно смерти. К тому же влияние в войске мастера, вхожего к князю и посаднику, было столь велико, что никому в голову не приходило числить его среди своих врагов.
Да, крепостей в его жизни было много. Но одна из них запомнилась навсегда.
В тот день Богша проснулся очень рано. Светлая июньская ночь не располагала надолго заспаться. А пялиться в потолок, лёжа без сна, он не хотел. Сев на постели, застланной мягкой соломой и покрытой сверху льняным полотном, он широко зевнул и посмотрел в сторону маленького окошка, из которого тянуло приятной прохладой. День накануне выдался жаркий, и горница во втором этаже его богатой избы, почти терема, пропеклась, словно яйцо в печи. Было душно. Странно, в самой середине окна Богша увидал большую чёрную точку, он потёр с просони глаза и пригляделся.
-Вот, бес! – вырвалось у него. Чёрной точкой был паук, большущий, с брюшком величиною с вишню, чёрный паук, украшенный затейливым крестом. За ночь он сплёл в окне паутину, в которую уже успели неосторожно попасться несколько жирных зелёных мух. И вот теперь сытый мизгирь висел, прямо в центре своей сети.
Богша встал и подошёл к окошку. Он протянул палец и легонечко ткнул в брюшко паука. Тот потешно мелко-мелко затрясся в своей паутине, очевидно недовольный помехой в переваривании высосанной мухи.
Паука убивать нельзя, он полезный, ловит мух, роящихся в отхожем месте. К тому же пауки, без сомнения, предвещают человеку известие. А к добру то известие, или к худу, то заранее неведомо.
Богша улыбнулся, представив себе, что сейчас творилось бы в горнице, ежели этого паука увидала бы его жена, Софья. Наверняка весь двор разбудила бы своим визгом. Но они с женой давно уже не спали вместе, поэтому люди в усадьбе могут продолжать почивать спокойно.
Со двора послышался лёгкий стук и приглушённые голоса.
«Ну, вот, сейчас и узнаю, к добру или к худу мне мизгирь весточку напророчил» - подумал Богша, заранее понимая, что столь раннее появление в усадьбе кого-то постороннего не спроста. Он снял ночную рубаху, и повесил на деревянный колышек, вбитый в стену возле низкой двери. Снял с соседнего колышка синие порты и длинною, до колен рубаху, с вышитым воротом. Быстро одевшись, Богша сунул ноги в простые лыковые лапти, и низко пригнувшись в двери, вышел из горницы. Спустился с крыльца во двор, и остановился возле тяжёлых резных балясин, поддерживающих крытую тёсом кровлю.
По мощёному толстыми лавицами [7]двору усадьбы шли двое, спереди привратник и сторож Кузьма, в сермяжной рубахе, подпоясанной вервием и такого же материала портах, и хорошо знакомый Богше княжеский посыльный, хитрющий Исаак Окула[8], который как положено гостю следовал чуть позади Кузьмы.
Двор Богшиной усадьбы в Плескове по городским меркам был весьма обширен. Жилой дом, два длинных амбара, и избушка Кузьмы с трёх сторон закрывали мощёный обширный двор. С четвёртой же стороны, тщательно обтёсанный тын с воротами и калиткой замыкали пространство, делая из усадьбы подобие небольшой крепости. Предосторожность не лишняя, и хотя двор Богши находился внутри Борисовых стен[9], он помнил про лютые набеги немецкие, помнил сожженные посады и ограбленные до чиста церкви. Да и воров опасались, богатый двор лихих людей как навоз говняных мух к себе тянет, потому у пояса Кузьмы и висит внушительных размеров боевой нож, скорее даже корд [10]литовский.
-Хозяин, к тебе человек, говорит, что из крома прислан – поклонившись, прохрипел слуга – примешь ли?
Богша невольно поморщился, он не любил когда Кузьма, верный боевой холоп, обращался к нему так. Кузьма почти десть лет верно служил Богше на поле боя, прикрывая его от стрел и камней щитом, а то и своей грудью. И по сей день служил бы не старый ещё Кузьма, но под Корелой[11], во время налёта местных чухонцев, устроенного дабы помешать строительству крепости, прикрывая собою мастера, получил в горло стрелу. Выжить выжил, но стал задыхаться и хрипеть, а потому и был определён в привратники.
-Как не принять? Здрав ли ты Исаак Михаличь? Зайди в избу, сейчас кликну, живо чего на стол накроют – ответил хозяин, ради пущего уважения назвав вестника по отчеству.
-Спасибо Василий Ипатьевичь – отплатил Окула Богше той же монетой – здрав я и сыт. Не обессудь, зашёл бы с радостью, но служба, Богша, сам знаешь…
Окула был давним Богшиным знакомцем, и человеком в Плескове заметным. Главный посланец верхов городских, человек совершенно бесстрашный, прекрасный боец и хитрющий вития, он был невысок, темноволос и жилист, как дикая лесная рысь. Иначе и быть не могло, ибо посланцу приходилось срочно срываться с вестями в любое время года, подчас одному, коли дело тайное. Окула бывал в таких местах, о которых Богша и слышать не слышал. Знавший множество языков, Окула бывал и в земле Литовской, и у Свеев, и у Немцев. Приходилось ему гостить в стойбищах и у совершенно диких язычников, Чухонцев да Корел, и у воинственной Веси[12]. Опасная служба у мужика, ох какая опасная! Но хитёр и велеречив был Исаак, аки змий библейский, и всякий раз возвращался живым и здоровым, а подчас и с подарками. От того и прозван был Окулою.
-Ну, как знаешь, Исаак. Тогда сказывай, чего хотел, не томи.
Окула выпрямился и гордо подбоченился. Затем с достоинством поклонился хозяину и произнёс:
-Василий Ипатьевичь! Посадник Плесковский, господин Селила Олексичь[13], моими устами молвить тебе велел: Василий сын Ипатьев, уважаемый и любезный сердцу моему воинский человек, да мастер знатный, приди ко мне, и предстань пред очи мои неотложно. За то в сердце моём, да народе Плесковском будешь ты в немалой милости и похвалении!
Богша чинно поклонившись, ответствовал:
-Передай господину посаднику, что не мешкая предстану пред очи его!
На том церемонии закончились, и Окула вполне будничным тоном сказал:
-Война, похоже, Богша. Князь Юрий Данилович [14]с татарами поссорился да в Новгород бежал. Ныне рать собрал, и воевать с немцами, видать, намерен. Просит у Плескова помощи. Тебя же отдельно просит, видать крепость какую на слом брать решил, а таких как ты мастеров в этом деле, на землях Новгородских не сыскать. Нам сейчас с Новгородом особо бодаться не с руки, не пришло пока время. Просит посадник, чтобы ты согласился в поход сходить. В войске Новгородском тебя знают, да и ты многих знаешь, земля твоя в пятине [15]Новгородской, да и родня у тебя там. А мы жену твою да добро всем миром беречь станем пока ты в походе. То не я, Богша, тебе говорю, то Селила Олексичь велел тебе лично на ушко шепнуть. Ты нам поможешь, а мы тебя не оставим.
-Ну, что же, ратиться мне не привыкать - стать, надо, так надо. Как не порадеть братьям своим? Ведь мы с Новгородцами братья? Правда, Исаак? – и они вдвоём, весело рассмеялись.
Всё дальше расходились пути двух великих северных городов.[16]
Богша вернулся в избу. В верхней горнице уже его ждала жена. Софья успела полностью, аккуратно одеться и теперь в ожидании мужа, спокойно сидела на широкой лавке.
-Что, на войну собрался? – спокойно спросила она, избегая называть мужа по имени.
-Да, Сонюшка, на войну, видать. В Новгород еду, если какой гостинец Полюду передать захочешь, собери, отвезу.
-Отвези, я Петруше да Иринке с внучками кое-что в туесок давно собрала, только оказии не было – Софья намеренно назвала своего старшего сына христианским именем – ты и передашь. И грамотку сынку напишу. Когда едешь?
-Сейчас. Распорядись, пусть собирают. Пошли к Илье и Ионе, вели, чтобы конно и оружно завтра на рассвете тут были. И чего я тебя учу? Сама ведь всё знаешь, ты же у меня ума полата – и Богша, приблизившись к Софье, поцеловал её в щёку.
Он не лукавил, знал, что если на кого и можно положиться, то это на Софью. Она ничего не забудет, ничего не упустит.
Много лет прожили они вместе, троих детей прижили, и все выжили, никого Бог в младенчестве не прибрал. Детки выросли, старший, Полюд, в крещении Пётр, сидел сейчас в Новгороде и занимался делами торговыми, пуская в оборот деньги немалые, и хотя был давно женат и вполне самостоятелен, ни одну крупную сделку не проводил без совета и благословения матери.
Купеческая дочка, Софья, не только имела крепкие связи с Новгородским купечеством, но и обладала великолепным деловым чутьём, была грамотна и умна. Собственно говоря, именно Софья давно вела все денежные дела семьи, и Богша, который сам немало смысливший в делах торговых, охотно признавал её превосходство в этом деле.
Пока Богша воевал, не вылезал из походов, сидел пограничных крепостях, Софья умножала богатство семьи. Муж редко подолгу бывал дома, и почти каждое его появление заканчивалось рождением очередного ребёнка. Вот и детей всего трое.
Так получилось, что Софья при живом муже почти всегда жила одна. Она занималась детьми да хозяйством, и надо отдать должное, нынешнее богатство было целиком её заслугою. Невысокая, пухленькая, с черными, как вороново крыло кудрявыми волосами, весёлая нравом Софья, в делах преображалась, становилась холодной и жёсткой, почти жестокой. Даже беспощадный воин Богша не поступал с должниками так, как эта милая женщина. Он приносил домой из кровавых походов гривну, а Софья делала из неё три, не пролив ни капли крови, но безжалостно разбив притом, ни одну жизнь. Много, ох как много мелких купчишек пошли по миру. И большие купцы опасались в делах обманывать Софью, знали, добром для них это не выйдет.
Богша всецело доверял жене, знал, она не предаст. С тех пор, как они повенчались, ни дня они не любили друг друга. Сначала было тяжело, а потом свыклись, и со временем стали если не любящими супругами, то добрыми и надёжными друзьями. И только ей да Пекке, Богша мог без колебания доверить свою жизнь.
-Ступай, всё сделаю. Нет, постой – Софья вынула из расшитой речным жемчугом поясной сумочки свернувшуюся в свиток грамотку из бересты – Мара вчера прислала, прочти, отец всё же.
Мара, была младшей дочерью, и отдана была по настоянию Софьи замуж в Тверь, в купеческую семью, которая вела торговлю хлебом по Волге. Всех детей Софья отдала в купеческие семьи, считая, что ремесло купеческое достойнее и сытнее, чем ремесло воинское, смертоубийственное. Богшу это коробило, но он не возражал, понимая, что жена во многом права.
Писала Мара, что опять непраздна, и родить должна по зиме.
Богша удивлённо поднял брови:
-Так это… Она же недавно второго родила, года не прошло, и опять?!
-Милый мой – Софья погладила Богшу по голове – для такого дела ведь много времени и не надо. Надо только, чтобы муж почаще дома бывал, вот всё и сладится.
Богша фыркнул, но проглотил колкость, и тут права Соня!
-Может, денег ей пошлёшь? – неуверенно проговорил он.
-Не нужны ей деньги, неужто, не понимаешь? Она меня видеть хочет.
Богшу больно резануло это Софьино «меня», не «нас», а «меня».
-Из похода придёшь, отпустишь меня доченьку навестить, внуков увидеть, да понянькаться?
-Отпущу, и охрану дам, дороги нонеча неспокойны. Езжай.
-Ну и славно, а пока ступай с Богом.
И Софья перекрестила мужа.
Но в Новгород Богша не попал. Велено было ему отправиться в крепость Корелу, там взять людей нужное количество, да по реке Узерве[17], сплавится, подбирая по дороге нужный строевой лес, к каменной крепости Свейской, называемой Выборг.
И крепость ту надо было брать.
В начале августа Богша со своими людьми прибыл под стены шведского замка. Тут уже собиралось Новгородское войско и дружины Московские. В лагере было суетно и шумно, ржали лошади боевые и тягловые, заполошно блеяли пригнанные ради пропитания кудлатые овцы. Стояли телеги с задранными вверх, чтобы не мешали ходить по лагерю, оглоблями. Ближе к стенам, за наскоро сооружённым тыном, разбиты были шатры больших людей, и палатки да шалаши воинов и иных людей, в воинском деле потребных, кузнецов-оружейников, шорников, коновалов. Возле костров с варевом сидели воины, ели да пили, кидая объедки поджарым, вёртким, и злым, как дьяволы, собакам, с закрученными кольцом, хвостами. Благо осада только началась, и еды, отобранной у местных чухонцев, было пока вдоволь. Жарко и пыльно.
-Ильюшка! – обернулся Богша к своему подручному - Давайте с Ионой людей размещайте, а я к князюшке на поклон. Подай мне саблю да шелом, только тот, что с шишаком.
-Может, панцирь шпанский наденешь? - спросил Илья.
-Не, не надо, жарко, я под кольчугой и то сопрел, воняю чисто козёл! Хватит кольчуги.
Илья споро начал развязывать вьюк на заводной лошади Богши, а тот соскочил на землю и с удовольствием потянулся, разминая затёкшие члены и поясницу.
-Держи – Илья протянул Богше парадный, островерхий шлем, украшенный золотыми буквицами агарянскими и длинной, ниже плеч, бармицей.
Богша водрузил шлем на голову, взял из рук подоспевшего Ионы саблю в богато украшенных ножнах, и, прицепив её к поясу, отправился в сердце лагеря, к княжескому шатру.
Но далеко он не ушёл.
-Богша! Зазнался никак? – Богша обернулся, по родовому имени его давно никто не звал, кроме совсем уж старых знакомцев.
От костра, весела скалясь, поднялся невысокий, жилистый воин одного с Богшей примерно возраста, в богатой одежде и при огромном корде за широким расшитым речным жемчугом, поясом.
-Неделько? Шашок[18]? И ты здесь? Чёрт эдакий! – узнал воина Богша.
Они обнялись, охлопывая друг друга по спине.
--А где мне быть старому душегубу? Со своей сотней вчера ввечеру пришёл – и, отстранившись на вытянутые руки, внимательно посмотрел на мастера – коли ты прибыл, стало быть, на слом брать будем этот сундук каменный.
Богша молча, пожал плечами.
-Ну, что же, то добро, хоть не вшей в облоге кормить! Крепость ещё не видел? Замок знатный! Твердыня! Ох, навоемся – покачал головою Неделько, старый знакомы по службе в Новгородской коннице, один из немногих, оставшихся в живых за прошедшие долгие годы.
-Ништо, Шашок, дай время, возьмём! Без добычи не останешься.
Неделько заговорщически понизил голос и проговорил:
-По-свойски скажу, нету у нас времени. Князь с тверичами замирился, да не крепко. Вот-вот опять хлестаться учнут. До того времени нам надо крепость взять. Месяца полтора у нас, а то и меньше, мне о том знакомец добрый из московской дружины сказывал.
-Поживём-увидим, ответил Богша.
-Да, если ты к князю, то садись-ка на коня, да к стенам езжай, там он, как кот вокруг сметаны круги нарезает, а в шатёр не ходи, нету его там. Вечером давай ко мне в хоромы забегай, поговорим о жизни!
Они размашисто ударили по рукам, и Богша, послушав товарища, снова вскочил в седло.
-Ну, что скажешь, мастер? Возьмём? – спросил Богшу князь.
Юрий Данилович, внук Александра Невского, одетый в золочёную чешую дорогих греческих доспехов, сидел на великолепном, вороном, словно смоль, жеребце.
Князя, как и говорил Неделько, Богша нашёл за осадным тыном. Со свитой из двух десятков охраны и воинского начальства с безопасного расстояния, он осматривал стены.
-Что скажешь? – повторил князь.
Богша внимательно смотрел на открывшийся замок. Замок был ох как крепок! На скалистом острове из твёрдого гранита свеи сложили высокую стену с бревенчатым боевым ходом поверху. Судя по ширине навеса над тем ходом, стена была необычайно толста. В самой середине крепости стояла высокая четырёхугольная каменная башня с зубцами, донжон, как называют такие башни латыняне. Временные мосты защитники сбросили в протоку, как только у стен появились русские. Так что ходу посуху к замку не было.
Подкоп под стены не подвести, крепость на скале, да и не станут свеи смотреть, как враг через протоку под стену подкапывается. И времени эта работа займёт уйму. Нет, подкопу не быть. Один только способ эту крепость взять – насыпь! Засыпать часть протоки, что возле ворот, и по образовавшейся дороге подвести сокола[19], чтобы свалить ворота.
Сокола – тараны.
-Княже – вместо ответа спросил Богша – сколько людей за стенами?
-Начальствуют два брата, рыцари Петер Баат, да брат его Суне. Бойцы опытные. С ними десятка два кнехтов. И ещё местной чуди много, а сколько не считали.
-Княже, нет крепостей, которые нельзя взять. И эту возьмём, но нужно время.
-Сколько? – рука князя в наруче нервно дёрнула повод, жеребец встрепенулся и недовольно фыркнул - Ну-ну! Балуй мне! – осадил коня князь.
-Давай считать, княже. Сегодня из сырого леса начнём тесать станины для пороков. На это уйдёт дня три. Пока тешем, придут телеги с железом, втулками, крюками да иным потребным. Можно собирать. Соберём тоже дня за три. Останется руки для пороков наладить, их уже из Плескова везут сухим путём, с особым бережением, и привезут дней через десять.
-А что тут в лесу деревьев мало, что ли? Вон сколько их, руби да делай свои руки!
-Никак нельзя, княже, руки из томлёного дуба специально сработаны, крепкие да гибкие, а иных нельзя! Значит, через дюжину дней пороки наладим. Подтянем, пристреляем, это ещё пару дней. Через две седмицы работать по стене начнём. Дня за три-четыре снесём со стены бревенчатые стрельницы. Только тогда можно начать насыпь сыпать.
-Какую такую насыпь - раздражённо спросил князь.
-По которой мы сокола к воротам подведём.
Князь нервно перебирал поводья.
-Сыпать месяца полтора. Как отсыплем, таранам работы на полдня, да слом потом. А сколько башню брать будем, того не ведаю. Только одно знаю – долго. Но до зимы управимся, коли свеи помощь своим не дадут.
-До зимы!? Да ты, мастер, совсем свихнулся! Разум потерял! До какой, к чёрту, зимы?! – вдруг злобно закричал на Богшу князь – Нету времени до зимы, месяц даю тебе, мастер! Месяц и ни днём более. Что хочешь делай, а замок сей к началу листопада подай!
Свита возбуждённо зароптала. Богша спокойно слушал князя, а когда тот замолчал, ответил:
-Князь, ты своё дело делаешь, а я своё. Я, ради лести бляжьей[20], врать не стану, раньше зимы крепость не возьму. Призови другого мастера, лучше меня, или клади людей на приступе, губи войско, и всё одно, поверь мне, не возьмёшь. Уж больно крепок замок.
Князь Юрий внезапно как будто сдулся, обмяк и даже обхватил голову руками. На перстнях ослепительно сверкнули дорогие камни. И вдруг, успокоившись, заговорил:
-Знаю, что не взять. На чудо рассчитывал, да чудес то, видать, и, правда, нету. Слушай, мастер Василий, у нас месяц, от силы два. Коли крепость не взять, сделай так, чтобы о нас много и долго говорили, чтобы осаду эту на долгие годы запомнили. В Новгороде должны знать, что мы сделали всё что могли, и даже больше. На Руси неспокойно, и войско Новгородское мне необходимо. Подведи машины к самому рву, и закидай камнями замок, убей как можно больше людей, которые там засели. Убей столько, чтобы только о том и говорили, говорили много и долго! Как со свеями мир брать будем, так это нам на пользу пойдёт! Сколько у тебя машин?
-Шесть
-Вот и кидай камни день и ночь, да не на стены, а прямо вовнутрь! Убей как можно больше!
-Но там не только воины, князь, там мирных много.
-Плевать! Убей сколько возможно, и не важно, кого. Главное, чтобы об этом все долго помнили. Чтобы боялись! На это ты способен?
-Да, и даже сам замок мне будет в помощь.
-Это как? – удивился князь.
-Из камня гранита сложен замок. Камень сей очень твёрдый, но колкий. Наши, княже, крепости из рыхлого камня сложены. Камни из пороков в наших стенах вязнут. А гранит от удара колется на много острых осколков, если гранитными булыгами замок закидать, то они о гранит же разбиваясь, много народу внутри посекут.
-Вот! Давай, Василий, давай!
-Только, княже, если я машины вплотную ко рву подведу, то свеи вылазками замучают, а то и пороки пожгут.
-Это, мастер, не твоя забота. Собирай пороки.
И началось дело осадное, трудное дело.
За высоким осадным тыном собрали машины. Руки привезли через седмицу, раньше, чем ожидалось, а потому уже через дюжину дней первый порок был готов.
Шведы не бездействовали, непрестанно, со шмелиным гудением, тяжёлые арбалетные стрелы летели в сторону осаждавших. Хотя надо сказать, что большого вреда они не приносили, тын высокий, а железные болты[21] уже на излёте, теряли свою грозную силу, и не в состоянии были пробить шлем или латы, не говоря уже о щите. Русские с лёгкостью брали их, почти обессиленных, на щиты, прикрывая суетящихся возле остовов машин мастеров. Несколько царапин, проколотое плечо зазевавшегося плотника, вот и весь вред. Своих машин шведы в замке не имели, очевидно, полагаясь на несокрушимые стены.
Несколько раз пытались делать ночные вылазки, но вяло и безуспешно, видать сказывалась малочисленность настоящих воинов. Кое-как вооруженные чухонцы под командой пары кнехтов на лодках переплывали протоку, и отчаянно бросались на русский лагерь, где все и ложились под стрелами и мечами опытных бойцов, а вот кнехты, командовавшие ими, в бой не вступали, и неизменно на лодках возвращались назад, в замок, живые и невредимые. Чухонцев они не жалели, чем больше тех ляжет, тем больше еды останется сидящим в осаде. Сколько ещё русские будут париться под стенами замка, один Бог ведает.
На стенах постоянно появлялись братья Бааты, одетые в обтянутые богатой тканью латы, и в железных островерхих шапках с загнутыми вниз полями, такие шлемы самые удобные при осадном сидении, и от навесных стрел прикроют, и он каменных обломков. Опытные воины братья Петер да Сунне. В сопровождении слуг они внимательно наблюдали за русскими, давали какие-то распоряжения, жестикулировали, очевидно, за что-то браня своих воинов. А как только рыцари удалялись со стен, защитники начинали активнее стрелять из своих самострелов и лаяться на русских, пытаясь, вероятно, вынудить тех на самоубийственную атаку. Русские не отвечали.
Защитники прекрасно знали, что брань эта ничего не даст, и поэтому пыл свеев быстро затухал. Изредка какой-нибудь удалец из русского войска, скорее из озорства, чем из необходимости, пускал в сторону стен пару стрел, и те со стуком впивались в брёвна стрельниц, заставляя кнехтов укрываться от злых калёных рожон.
Так шли дни. К середине августа всё было готово, первый порок мог начать обстрел. Сейчас будет работа.
-Ну, всё, Господь с нами! – Богша размашисто перекрестился, и надел на голову удобную стальную каску без шишака с обширной кольчужной бармицей – Давай, ребята! Первая пошла!
Все замерли. Прекратили стучать топоры и молоты, замолчали визжавшие пилы. Воины охраны застыли со щитами, готовые прикрыть мастеров от ответного града стрел.
Противовес рухнул в низ «В-в-ж-ж-ж-стук!», огромная рука машины с пращой из толстых верёвок пошла вверх, вверх, вверх! Вот она встала вертикально, а потом подалась вперёд. Машина содрогнулась, и из щёлкнувшей, словно гигантский бич пращи, в сторону стен, кувыркаясь, рванулся камень. Есть! Булыжник перенесло через стену, и он упал где-то в замковом дворе.
Со стен загомонили, заулюлюкали и загоготали защитники. Один из них, видать самый дурной, вскочил на открытое место стены, задрал подол, и стал трясти свой срамной уд, крича на ломанном русском:
-Эй! Рюсся! Идите сюда! Идите сюда, скоты! Мы поступим с вами как с женщинами!
За тыном русские вскинули луки, и рой тяжёлых боевых стрел сорвались в свой смертоносный полёт. Кривляка, увлечённый своим занятием, не успел спрятаться, и стрела попала ему в живот. Он с воплем свалился со стены наружу, и, издавая крики безумной боли и отчаяния, долго корчился возле каменной стены, на земле в нечеловеческой муке, дёргаясь, словно раздавленная лягушка.
-Первый есть! – закричал Богша людям у машины, и сплюнул себе под ноги – Отсыпь песку из короба. Проверить втулки! Работаем по забралу! [22]Вторая пошла!
И ещё одна смертоносная рука взметнулась над тыном, посылая в крепость тяжёлый камень.
К вечеру заработали все шесть пороков.
Вот тут шведам стало не до смеха. День и ночь на замок сыпались гранитные камни, они в щепы крошили бревенчатое забрало стены, вышибая из срубов брёвна, которые с шумом сыпались вниз. Через два дня, как и говорил Богша князю, весь бревенчатый боевой ход, что находился напротив пороков, был снесён полностью. Вот тут и начать бы сыпать плотину! Но князь не велел, хотя мастер ещё раз предложил ему это.
-Нету у нас времени на насыпи да примёты[23]! Нету. Кидай камни, Василий, засыпь их как дерьмо в отхожей яме!
И он кидал. Теперь, когда стена была голой и пустой, целью машин стал донжон и внутренний двор замка. Булыжники падали на камни двора, попадали в стену донжона, и не причиняя вреда самой гранитной кладке, разлетались на множество острых, как лезвия осколков. Осколки порошили защитникам глаза, ранили незащищённые части тела, и убивали, убивали, убивали… Самое страшное, что люди за стеной не видели когда и откуда летит камень. Булыжники падали, казалось, с неба, внезапно и неотвратимо, укрыться от них было негде.
Сначала шведы пытались посадить на разбитом забрале наблюдателей, но их моментально сбивали русские лучники. Многослойный боевой лук в умелой руке, бьёт дальше и прицельнее арбалета. Потеряв десяток человек, неприятели теперь ограничивались наблюдением с более отдалённых, не разрушенных участков крепостных стен.
Через неделю после начала обстрела, Богша велел командирам машин кидать камни не прицельно, а куда попало, по всей площади замка, лишь бы снаряды летели вовнутрь цитадели.
Теперь в крепости почти не осталось безопасных мест, кроме разве что дальнего участка стены прикрытого башней, да самого донжона. В любой момент, в любое место сверху летели камни, раня, убивая, калеча.
Конец августа в этих местах отличается жаркими днями и прохладными, сырыми ночами. Трупы в крепости смердели, поэтому братья-командиры велели сбрасывать их за стену. День за днём росла гора убитых, сваленных, словно падаль возле северной стены. Иногда русские дозоры, наблюдавшие за этой частью замка, рассказывали, что свеи кидают со стены ещё живых. По большей части это были тела женщин, стариков и детей, укрывшихся за казалось бы, такими безопасными, каменными стенами. Реже это были мужчины, а воинов не было вовсе.
Наконец гарнизон понял, что им, похоже, за стенами не отсидеться, и рано или поздно русские войдут в замок по трупам защитников.
Начались яростные вылазки, и ночами, и даже белым днём. Это были уже не те вялые наскоки, как ещё пару недель назад. Осаждённые дрались отчаянно, дрались на смерть. В атаку шли не только чухонцы, но и кнехты, и боевые слуги рыцарей. Теперь не кнехты, а сами братья, сменившие осадные шлемы на закрытые топфхельмы, как называли немцы эти металлические горшки, одетые в дорогие несокрушимые латы, под прикрытием щитов командовали бойцами.
Но всё было без толку, шведы теряли людей, но к машинам подобраться так и не могли. А в обреченный замок с неба неумолимо продолжала падать каменная смерть.
***
Старик Богша сидел на своей лавке и ощущал, как жизнь покидает его, он уже почти не слышал крика одинокой вороны, которая устроившись на заострённой лесине тына, тоскливо и хрипло каркала, то ли жалуясь, то ли торжествуя. Он не чувствовал горького запаха увядающей травы, и только продолжал гладить по голове свою жалобно скулящую собаку. Жизнь уходила, но вместе с тем, воспоминания о былом становились всё ярче, всё отчётливее, он вспоминал всё, и худое, и хорошее. И даже то, что хотел бы забыть. Он вспомнил тот, предпоследний день осады каменной крепости. Раньше Богша многие годы заставлял себя забыть этот день, и забыл, или почти забыл. А теперь вспомнил.
***
Машины работали исправно, методично забрасывая тяжёлые снаряды за стены замка. Конечно, не всегда все шесть камнемётов работали одновременно. От огромных нагрузок изнашивались металлические втулки карамысел, и противовесов, несмотря на то, что их постоянно обильно смазывали дёгтем. Расшатывались соединения деревянных частей машин. Поэтому, то один, то другой порок приходилось ремонтировать. Вот и в то утро закончили ремонт одной из машин, и Богша отправился к ней, чтобы самому присутствовать при первом выстреле, наладить порок, если что – то сработает не так, да проверить и поправить прицел.
Он влез на площадку тына, защищавшего машину от вражеских стрел. Вокруг царили привычные звуки. Гулко стучали молоты, в руках рабочих придавая камням более или менее правильную форму, скрипели натяжные вороты, поднимая вверх короба с противовесами, мерзко визжали, испытывая огромные нагрузки кованые втулки, кричали люди. Из русского лагеря пахло гарью и навозом, а из замка ветер явственно доносил запах смерти и разложения.
Богша прекрасно понимал, что из крепости он сейчас отлично виден и является лёгкой мишенью, но не боялся. Во-первых, дорогая, одетая на кольчугу, обтянутая плотной чёрной тканью, чтобы не блестела на солнце, броня, прочный шишак на голове и стальной наруч на левой руке, давали хорошую защиту от арбалетных болтов, прилетавших сюда уже на излёте. А во-вторых, верный Илья прикрывал Богшу большим прямоугольным щитом, с металлическими шипами по нижней кромке. Упёртый этими шипами в деревянный настил, щит не только без труда держал удар арбалетного болта, но и стрелу из небольшой баллисты. Да и не мог Богша бояться, он воин, и не просто воин, а ещё и мастер, и всё должен видеть сам. К тому же, дело привычное, двум смертям, как известно, не бывать.
- Давай! – Богша отмахнул рукой командиру машины.
Тот кивнул, и резко, с силой дёрнул верёвку. Крюк, удерживавший руку машины, сорвался со штыря, освобождая рычаг, и камень, кувыркаясь в воздухе, улетел в сторону замка.
Прицел оказался низковат, и шестипудовый булыжник, с силой ударившись о верхнюю кромку стены, разбрызгался сотней осколков.
-Эй! – закричал Богша старшому у машины – Низко пошла, передние клинья подбей!
Тот схватил молот, и бросился к передней части станка машины, где находились деревянные клинья, регулирующие величину подъёма передка станины. Несколько ударов молота по клиньям приподняли передок. Теперь камень пойдёт выше, и перелетит стену.
-Так гоже? – прокричал старшой.
-Хорош! – ответил Богша – заряжай!
Заскрипели вороты, и рука машины, с натугой преодолевая многопудовую тяжесть противовеса, пошла вниз.
И тут, внезапно, на голой, избитой стене, появилась женщина. Судя по одежде, это была чухонка. Она была ещё совсем не старой, лет двадцати пяти. Длинные соломенные давно не чесаные волосы космами свисали на грудь, одета баба была в грязное, с частыми прорехами, всё в бурых пятнах, платье. На руках, прижимая к груди, она держала ребёнка. Малышу было лет пять, и он был мёртв. Богша, сохранивший отличное зрение, прекрасно видел неподвижное тельце, бессильно повисшие руки и ноги, безжизненно запрокинутую голову.
Баба ещё крепче прижала к себе маленький трупик, и вдруг неожиданно сильным, высоким голосом закричала на своём языке. Богша, как почти все воины, отлично знал язык чудинов, с которыми частенько бился, и понял всё.
-Смотри! Смотри, чёрный Лемпо! Ты убил его! Ты убил моего Вэйно! Что он сделал тебе, проклятый дьявол! За что ты убил его, моего Вэйно?! – кричала чухонка.
Богша понял, что эти слова она шлёт именно ему, Богше. Именно он в чёрной броне, за чёрным щитом, с нарисованным белым, хищной псковской рысью[24], он, управляющий машинами, несущими гибель, кажется обезумевшей от горя и отчаяния матери, чёрным дьяволом, принёсшим смерть её маленькому сыну.
Богша застыл с поднятой для отмашки рукой. Что-то мешало ему, старому воину, с очерствевшей, как подошва душой, дать команду изготовленной к бою машине. Что? Он не знал. Наверное, он не хотел убивать эту и так уже убитую горем, потерявшую человеческий облик простую бабу. Уже потом, много позже, Богша часто думал о том, что за сила не дала руке опуститься в те минуты. Думал, и понял. Но это было потом, много позже.
Стоящий за тыном, возле стрельницы, стрелок поднял лук, и бросил взгляд на Богшу. Что увидал он в застывшем лице мастера? Бог весть, но воин опустил свое страшное оружие. Да так и стоял, глядя на стену замка, неподвижный, словно пень.
А женщина на стене, содрогаясь от рыданий, продолжала кричать:
-Будь проклят чёрный дьявол! Я знаю, ты бессмертный! Но я желаю тебе сдохнуть, это ты убил моего Вэйно! – она обернулась в сторону крепости, и кричала во двор замка, кому-то невидимому – И вы будьте прокляты! Вы тоже убили моего сыночка! Все! Все кто в железе! Будьте вы прокляты!
Суне Баат находился на втором ярусе квадратной замковой башни. Ему немного нездоровилось, сказывалось напряжение последних недель осады и плохая еда. Подвоза с воды не было, а значит, не было и нормальной свежей пищи. Свежей была только рыба, которую ловили в заливе. Но разве рыба это еда для воинов?
Припасы портились, люди в крепости страдали животами, запах поноса и мертвечины преследовал защитников в каждом, даже самом укромном уголке замка. Вот и здесь, за толстыми гранитными стенами донжона смердело совершенно невыносимо.
Суне мучился расстройством желудка, даже велел поднять в башню обширную лохань для нужного дела. Питера болезнь миновала, и он был сейчас где-то на стенах, отдавал приказы и распоряжался обороной. Чёртов живот снова начало крутить, и Суне поглядел на лохань.
Во дворе замка поднялся шум, послышались приглушённые стенами, какие-то женские крики. Шум нарастал. Там, за пределами башни что-то происходило. Суне в душе послав к дьяволу русских, осаду и советников короля-малолетки Магнуса[25], не дававших ему обещанной помощи, поднялся с лавки и подошёл к бойнице. Продолжая чертыхаться уже вслух, Суне приоткрыл ставень и выглянул наружу. То, что он там увидел, привело рыцаря в ярость.
На стене стояла оборванная обезумевшая чухонка, одна из тех, кто укрывался в замке от русских. На руках она держала ребёнка, очевидно убитого камнем, брошенным из русской франдиболы. Баба стояла лицом к осаждавшим, и пронзительно кричала:
-Проклинаю тебя, чёрный Лемпо! Проклинаю! Проклинаю!
Под стенами, вне досягаемости обстрела, суетились люди, и воины, и горожане, и крестьяне с ближних хуторов, все кто укрылся за каменными стенами. Они гомонили, суетились, показывая пальцами на свихнувшуюся бабу. Плакали дети, и кое-где уже были слышны истерические женские крики.
Суне со злобой сплюнул на пол. Вот ведь дерьмо! Как же он был прав, когда говорил брату, что всю эту чухонскую сволочь, надо было выгнать из крепости ещё до начала осады. И вот, пожалуйста! Не ровён час в замке начнётся самое страшное – паника!
[1] Аршин – устаревшая мера длинны 0.75 метра.
[2] Тура – башня.
[3] Судома – река, приток Шелони.
[4] Вышгород – крепость, основана Александром Невским в 1239 году. Ныне деревня Вышгород в Дедовичском районе Псковской области.
[5] Высокий Погост – крепость при слиянии реки Судома с Шелонью, основана Александром Невским. Ныне посёлок Дедовичи, районный центр в Псковской области.
[6] Карелы – финское племя. Обитало на территории Ленинградской области и республики Карелия.
[7] Лавица – способ мощения земли. Толстые доски положены на горизонтальные опоры из брёвен.
[8] Окула – хитрец, плут.
[9] Борисовы стены – линия каменных стен с башнями, построенная во времена правления Псковского посадника Бориса в 1309 году. Стены не сохранились.
[10] Корд – короткий меч или толстый длинный боевой нож. Очень распространённое в те времена оружие.
[11] Крепость Корела – основана Новгородцами в 13 веке. Ныне город Приозерск Ленинградской области.
[12] Весь(Вепсы) – финское племя, обитало на территории современной Ленинградской и Новгородской областей, а также в Карелии.
[13] Селила Олексичь – Псковский посадник, погиб при штурме города войсками Ливонского ордена в 1323 году.
[14] Юрий Данилович – в указанное время Князь Московский, Владимирский и Новгородский. Убит в Орде князем Тверским Дмитрием Михайловичем Грозные Очи в 1325 году.
[15] Пятина – административная единица в Новгородской земле.
[16] Всё дальше расходились пути двух великих северных городов – в 1348 году Псковская земля окончательно обрела независимость от Новгорода.
[17] Река Узерва – река Вуокса, система рек и озёр на Карельском перешейке.
[18] Шашок – чёрт.
[19] Сокола – тараны.
[20] Ради лести бляжьей – в описываемое время слово «блядь» не было бранным, оно означало ложь, неправду.
[21] Болт – цельнометаллическая арбалетная стрела.
[22] Забрало – верхняя часть крепостной стены.
[23] Примёт – штурмовая насыпь к вершине крепостной стены.
[24] Псковская рысь – автор является сторонником теории, что изначально на гербе Пскова был изображён не барс, а рысь. Ну откуда в наших краях барсы? А вот рысей до сего дня живёт очень много, и они не менее опасны.
[25] Король-малолетка Магнус – имеется в виду Шведский король Магнус второй Эрикссон Смек, в момент описываемых событий ему было семь лет.