«О чем она думает? Что она вспоминает? Чего она боится?» - смотря на
бабу Нюру, думала Вера.
В глазах бабули: тоска, боль, страх и какие-то воспоминания. Своей
сухой маленькой рукой она ласково проводила по стене из угла в угол, и еле
слышно шептала: «Не скучайте, я ещё приеду на все лето, зимой отдыхайте
без меня, а летом я тут как тут». Её рука скользила по стене, и худенькие
маленькие плечи как-то виновато опускались, вроде она извиниться хотела.
Вера молчала, не могла тревожить её в прощальные минуты. И вдруг
бабушка выпрямилась и быстро начала говорить: «Да уж было время, стали с
Иваном жить, хата на подпорках, крыша на столько худая, что от дождика
нельзя было спрятаться . Не могли лечь в кровать, не было отличия что в
избе, что на улице, дождь хлестал по всей избе. Не так-то просто было начать
строить новую избу: надо заработать лес, спилить, поставить сруб. А где
людей взять? Работали мы без выходных, поднимали совхозы, фермы
строили, школы, не до своих домов было, ведь у каждого после войны одна
мечта: построить или подремонтировать дом. Успокаивал меня Иван как мог,
хотя на речи он был скуп и не ласков. «Не горюй, - говорит , - Нюра, войны
нет, значит, будем жить, раз живём, будем работать, а раз работаем, будем
строить». Лежим как-то на кровати, а через крышу видны звезды, а Иван
молвит: «Смотри, Нюр, как красиво, как тихо, бывало, лежишь в окопе и
мечтаешь о тишине, о мире, жить хотел, передать не могу как. Я ведь на
войне мечтал: когда вернусь, первым делом дом построю, потом женюсь, а
там и детки пойдут. Потерпи немного, дождик - это не снаряды». Вот так он
успокаивал меня. Мы как-то и нищеты не замечали, нам все завидовали, все
вместе, работы никакой не боялся Иван, твёрдо брался за любое дело. А я
понесла, как говорили раньше. Богатыря родила дома, не знали больниц,
одно молил Иван, чтобы повитуха во время пришла. Уж очень боялся
наедине остаться со мной. Впервые увидела у него на глазах слезы, и
впервые увидела его в смятении. Да, смотрю сейчас у вас, Вера, на одного
ребенка шкаф вещами забит, а у меня ни распашонки, ни пелёнки. Порвала
рубаху Иванову, чтобы завернуть малыша. Мачеха принесла ситец на
пеленочку и наказала: «Береги, вдруг заболеет, или когда крестить на людях,
пусть свеженькое будет». А тут напасть, ушла корову доить, вернулась, а
распашонки нет, ушла в огород, пришла, а чепчика нет. Диву даюсь, страшно
стало, куда все девается, потом стала прятать. Иван работал с зари до зари,
лес зарабатывал, придёт, бывало, возьмёт сына на руки и чуть ли не роняет
на пол, засыпал на ходу. Руки в кровяных мозолях, ноги в сапогах в кровь
стерты, ни мазей не было, мыла не было, что уж говорить. И вот, Вера, от
бессилия, от непомерного труда, от голода упрешься лбом в стену и
голосишь, даешь волю слезам, и опять вроде все идёт своим чередом. А
сколько радости было, когда сруб срубили, ходила я, нюхала дерево, гладила
рукой смолянистые стены. Не могла нарадоваться, не могла поверить, что не
буду в каждый угол ставить корыто и бадьи, что не будет бежать по печке
ручей, что нельзя на утро затопить печь и приготовить поесть. Ты вот
смотришь, Вера , и думаешь, что я, старая, стены жалею, с ума сошла, что
ли? Нет, они же все помнят, все знают, они меня сразу признали. Я же за всю
жизнь никуда не уезжала, я же потом ещё пятерых родила вот здесь, и Ивана
схоронила отсюда».
Не могла Вера её успокоить, понимала, что надо выговориться
бабушке. «А когда сломали развалюшку, - продолжала баба Нюра, - то в углу
за иконами нашли крысиное гнездо, вот там и чепчик, и распашонка, каждый,
видимо, свое гнездо вьет, как может».
Уезжала баба Нюра к своим детям, устали они приезжать к ней, нет
времени. Да и по селу стали проводить газ, воду, зачем такие хлопоты и
затраты, проще забрать к себе, хотя в силе ещё была бабуля. Но зачем
волновать детей, они решили, они умнее, они родные, не обидят.
«Я же сроду не могла голос на них повысить, я же жила ради них, - так
думала баба Нюра. - Ну, все поехали, давайте присядем на дорожку, и в путь.
Милые мои родные стены, каждое бревно поднято на плечах Ивана, каждое
бревно отесано мужем. Сколько эти стены слышали смеха, песен, шуток,
материнских молитв, но и слез, рыданий, причитаний после смерти Ивана в
волю. Я приеду, обязательно приеду, мои хорошие, как же я без вас».
Только не знала она, что стены слышат, но не могут сказать: «Не
уезжай, наша родная, ой, не уезжай, рано тебе, ох, как рано…»
Наталья Артамонова
