Все общество городской усадьбы Елены Семеновны Шмаховой собралось пить чай в гостиной по заведенной традиции. Родственники, соседи, приживалки всегда окружали ее, в них она искала поддержки и подтверждения своей несуществующей красоты. Состоянием Елена Семеновна была обязана почившему мужу, которого она уже никак не могла вспомнить, как ни пыталась. Она очень молодилась и то скрывала лицо веером, то по-девически смеялась, а иногда изображала пугающие домашних гримасы, которые, как ей казалось, помогали избавиться от морщин. Возможно, часть уловок и приносила результат, однако слово, которое приходило на ум тем, кто встречал ее впервые, было - старость.
— Егор Павлович, голубчик, идите скорее сюда. Так давно не видались! – воскликнула Елена Семеновна, как только в комнату вошел новый гость.
— Так все дела, Елена Семеновна, все знаете, лошадей нынче никто не покупает, вот мне и овес некому продавать. Дайте Вашу прекрасную ручку поцеловать, как Вы выглядите изумительно!
Егор Павлович Творогов, конечно, был льстец, но прежде всего был делец. Уважение и расположение богатой вдовы было ему чрезвычайно важно в разных нужных учреждения. Про себя он называл Шмахову проклятой старухой, часто плевался, но исправно приезжал к обеду или чаю.
— Вы, Егор Павлович, настоящий дамский угодник … — с притворной застенчивостью проговорила Елена Семеновна.
Приезд Творогова стал поводом к перешептыванию на стоявшем в отдалении диване. Там, по своему обыкновению, сидели племянницы Шмаховой Татьяна и Катерина, дочери ее умершего брата. Несмотря на частые заявления о своем бескорыстии, благородстве и помощи бедным сироткам, Шмаховой было сложно простить брату тайную свадьбу с актрисой и последовавший за этим скандал на всю губернию.
Татьяна, старшая сестра с темными волосами и большими печальными глазами, хорошо помнила отца и его внимание, поэтому страдала в доме тетки сильнее, чем ее сестра. Катерина была совсем не похожа на Татьяну, высокая, худощавая, нередко равнодушная к происходящему вокруг. Она старалась поддерживать сестру, но не всегда могла понять ее переживаний, поэтому Таня часто оставалась одна и много плакала. Единственным другом девушек был управляющий Шмаховой, Алексей Николаевич Гусев, человек честный, ответственный, но замкнутый.
— Таня, больно нос длинный у Егора Павловича, ты не находишь? — с неприязнью, но с радостью от того, что хоть что-то происходит, задала Катерина один из своих риторических вопросов о Творогове. Татьяна сразу подключилась к излюбленному занятию - поиску недостатков у всех окружающих:
— И почему он все с котомкой ходит? Вроде уважаемый человек.
— Душенька, передай вон то печенье, я уж и не помню, когда завтракали. Скоро ли пригласят к обеду? Кажется, Хренова дожидаются…
— Катя, он сегодня возвращается разве? — Катерина подозрительно посмотрела на сестру, но ничего не ответила.
Как это часто бывает, в ту же минуту послышались шаги Ивана Ивановича Хренова. Иван Иванович был определенно очень доволен собой и впечатлением, которое произвело его появление. Много лет назад, еще совсем молодым человеком, он посчитал для себя правильным и сулящим неведомые ему тогда богатства брак с сестрой Елены Семеновны Елизаветой. Жена была уже в летах, мужа боготворила, а большую часть года проводила в деревне, что чрезвычайно радовало Ивана Ивановича. Их дочь Дарья была любимицей Елены Семеновна, которая своих детей не имела и много времени уделяла «дорогой Дашеньке». Хренов был в отъезде по делам имения, хотя и недолго, но оживления, которое он вносил в обычную жизнь усадебного дома, всем не хватало.
Увидев Ивана Ивановича в дверях, Шмахова почти завизжала от восторга:
— Иван Иванович, какие у вас усики! Вы невозможный красавец! Повезло моей Лизавете.
— А вот и я, уважаемое общество! Скучали без меня? О! Егор Павлович, и вы здесь? Как ваш овес? Продается? — открытость и приветливость всегда подкупали собеседников Хренова, но только не Творогова. Он немного помолчал, подавив желание сказать гадость про худые усишки Хренова, и изобразил что-то отдаленно напоминающее улыбку:
— Вашими молитвами, Иван Иванович… Мы тут без вас вели интереснейшую беседу. Вы бы присели с дороги. — Творогов вздохнул и решил более на него внимания не обращать.
— Как скажете, Егор Павлович! У меня есть для вас хорошее предложение. Помещик Рюмкин Евгений Сергеевич намедни жаловался, что овса хорошего найти не может, мол, староста все ворует, а лошадей кормить нечем. Вы бы съездили? Могу представить вас.
Однако Творогов верный данному самому себе обещанию принял невозмутимый вид и вновь обратился к Шмаховой:
— Елена Семеновна, каждый раз удивляюсь, как только вам удалось такой красивый сад высадить. По европейской науке делали?
Это невероятно лживое замечание вновь взволновало сидящих на дальнем диване девушек. Они совершенно справедливо могли заметить, что сад Шмаховой давно порос бурьяном, мало кто из ныне живущих застал его цветущим, да и наука над ним властвовала одна – сама природа. Татьяна была слегка взволнованной и высказывала замечания излишне громко, Катерине все казалось, что кто-то еще может услышать их разговор, но все были слишком увлечены прибытием Хренова.
— Катя! До чего Хренов неприятный человек! Никакой гордости. Ни у кого в городе уважения к Егору Павловичу нет, а он все заискивает.
— А шляпа? Ты видишь эту шляпу? Шут гороховый. — Катерина искренне не любила Хренова и список его отрицательных сторон, давно мысленно составленный, был бесконечным.
— Тошно мне от них. Как бы нам батюшка хоть 3 копейки приданного оставил, духу бы моего тут не было. — не отрывая взгляда от Ивана Ивановича и подняв подбородок, заявила Татьяна.
— Вот бы нам землю свою купить, где же деньги взять? Может, Алексей Николаевич нам что-нибудь посоветует…
Обед в этот день задерживался, поскольку Шмахова догадывалась, что ни Хренов, ни Творогов на обед не останутся, а ей так хотелось продлить их присутствие у себя в доме. Елена Семеновна притворно тоненьким голосом сообщила о крайней необходимости пройти прямо сейчас в сад, чтобы насладиться "этой невероятной погодой".
Дарья Ивановна быстрыми и даже резкими шагами подошла к дивану, с которого сестры без значимого повода, к коему не относилась прогулка в саду с Еленой Семеновной, вставать не собирались.
— Татьяна Петровна, ваша Марфуша опять рыдает в людской. Переживает, что вчера подала чай на пять минут позже, чем вы просили! – с надменным видом сообщила Дарья Ивановна. Она старательно поддерживала образ все знающего и все контролирующего члена семьи и с гордостью докладывала о происходящем тем, кто ее совершенно об этом не просил.
Татьяна вдохнула, осознавая неизбежность диалога и не глядя на собеседницу ответила:
— А что я с ней сделаю? – про себя Татьяна полностью разделяла негодование Дарьи, с Марфушей она уже намучилась и мысль «сослать бы ее куда подальше, дуреху» постоянно приходила в голову.
Как только шум и суета стихли, и Татьяна с Катериной с радостью от освобождения улыбнулись друг другу, в гостиной со значительным видом появилась Глафира, служанка Шмаховой, которой она доверяла и часто делилась своими почти всегда выдуманными страданиями. Татьяна никогда не упускала возможности выплеснуть недовольство своим положением в доме на ненавистную и действительно достаточно неприятную личность Глафиру:
— Глафира, вы бы солому-то с себя сняли, право, смотреть совестно.
— Я, Татьяна Петровна, всю жизнь на Елену Семеновну работаю-с. Ваши эти слова, вы бы попридержали-с.
— Иди, Глафира, вон.
— С превеликим удовольствием-с.
Вдруг раздался крик: “Поросятки мои! Пятачки, хвостики!” Все “и” невероятно растягивались возмутителем спокойствия. Девушки не удосужились обсудить происшествие, но почти одновременно закатили глаза. К Сашке свинопасу все давно привыкли: по не до конца понятным причинам его привезли из деревни в город, где он мучился и скучал по своим подопечным.
Сохранявшая спокойствие и позу уставшего человека, Катерина неожиданно воскликнула: «Ах, я больше не могу!», и вышла из комнаты. Татьяна осталась одна и стала читать случайно попавшуюся книгу. Где-то в отдалении скрипнула половица, а затем и дверь в гостиную. Осторожно просунувшаяся в щель голова Хренова оценила обстановку. Результат проверки Ивана Ивановича полностью устроил и он, выпятив грудь, занес остальную часть тела в гостиную, присел на диван рядом с Татьяной и негромко сказал:
— Татьяна Петровна, Вы неотразимы… Красота Ваша сражает меня и заставляет в одночасье забыть обо всем…
Татьяна вздрогнула, задумалась на несколько секунд и язвительно заметила:
— Даже о Елизавете Семеновне?
Хренов слегка улыбнулся и, ничуть не смутившись, продолжил свою речь:
— Что Вы, Татьяна Петровна, мы и не видимся с супругой, я здесь, она в деревне…Что я скажу Вам! Брак не по любви печальная страница моей жизни. Если бы жена моя была столь же прекрасна, как Вы! Счастливая улыбка не сходила бы с моих уст. – Он попытался пересесть поближе к Татьяне, но та заметила этот порыв, отодвинулась и с безразличием ответила:
— Что ж вы женились тогда?
— Молод я был, беден, желал получить слишком многого, но слишком многим пожертвовал. Вы меня понимаете? – Иван Иванович попытался взять Татьяну за руку, она помедлила, но отняла руку.
— Меня ожидает сестра. Передавайте пожелания здоровья супруге. – Она встала и быстро ушла.
Хренов остался сидеть и смотрел в окно. Он думал: «Убогое общество! Не ценит ни знаний, ни умений, только пустые разговоры. Я чувствую себя… Чувствую себя единственной расцветшей розой в саду этой ужасной старухи Шмаховой! Хотя Татьяна Петровна приятная награда за время, проводимое мной в этом доме…» А ведь розы в саду Елены Семеновны никогда не росли.
Катерина отправилась в сад, в дальнюю его часть, чтобы не слышать долетающих восторгов Творогова по поводу «неземного растения», обнаруженного где-то в кустах. Иван Иванович решил присоединиться к обществу, чтобы высказать и свое восхищение несчастному сорняку. Увидев Катерину, он подошел к ней в поисках слушателя его высокопарных речей о себе и своей жизни.
— Катерина Петровна! Позвольте сопроводить вас в вашей прогулке.
Катерина отрывала засохшие листья с яблони и отвечая скорее на свои мысли, чем на слова Хренова, тихо сказала:
— Слишком душно в доме, да и в городе душно. Часто думаю о деревне нашей.
— Согласен с вами, пройдемся. Нам с вами по пути. — Иван Иванович не был настроен слушать чужие горести и был в поисках возможности начать говорить самому. Несмотря на сопротивление Катерины, которая не слишком вежливо, но очень искренне пыталась выразить несогласие с понятием «по пути» и обозначить его отсутствие в саду, Хренов начал разглагольствование:
— Я вот часто думаю, Катерина Петровна, о смысле жизни, о том, что останется потомкам после меня… Помните, у Пушкина: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал…» А я, знаете ли, Катерина Петровна, никаких чувств добрых ни в ком не пробуждал… Жену свою, Елизавету Семеновну, иногда приходится пробуждать, коли заспится слишком.
Катерина поняла, что избавиться от спутника нет никакой возможности, и была вынуждена участвовать в беседе:
— Сделайте что-нибудь для крестьян своих, школу детям постройте… У нас, Вы знаете, дело это бесполезное, Елена Семеновна такими вопросами мало интересуется… А к Вам бы и наши ребятишки бегали. Хорошо же это, Иван Иванович?
— Хорошо, да, хорошо. Что такое хорошо? Хорошо, когда то, что ты делаешь, кому-нибудь да нужно. Хорошо, когда ты день проживешь, и знаешь, что ты сделал дело, сделал его не зря, сделал со смыслом. — Ответы Катерины не слишком занимали Хренова, она это видела, но сделала еще одну попытку превратить монолог в диалог.
— Иван Иванович, я же вам и говорю: школу можно открыть. Учить бы могли я и Татьяна Петровна, может, Дарья Ивановна бы тоже захотела… «Если бы нос в чужие дела не совала бы, точно бы время нашла» - мысленно добавила Катерина. – Дети любят собираться у нас во дворе послушать сказки и стихи.
— Любят стихи… Любовь… Что такое любовь, Катерина Петровна? Вот бы найти ее, настоящую любовь.
Катерина позволила себе вслух сказать «кажется, это бесполезно» и добавила:
— А как же жена ваша? Вы же ее любите.
— Елизавета Семеновна – прекрасная женщина! Была… Но я уже не застал эти времена. Я ищу… Я ищу свою Беатриче! Она бы озарила светом всю мою жизнь, я бы тогда нашел смысл… — Иван Иванович смотрел куда-то вдаль, совсем забывшись.
— Неловко мне слушать ваши речи, кроме того, кажется, я забыла... что меня Елена Семеновна просила обязательно быть... До свидания, Иван Иванович!
Катерина, удаляясь от Хренова, почувствовала головную боль, которую всегда у нее вызывало его присутствие. Она решила, что будет впредь предпринимать все усилия, чтобы не встречаться с ним наедине.
КК
Часть 2
Часть 3