Этого художника иногда путают с его дядей, автором «Последнего дня Помпеи» и «Всадницы» Карлом Брюлловым, но Павел Александрович Брюллов (1840–1914) – отдельная личность, причем на удивление разносторонняя.
Представитель творческой династии, сын акварелиста и архитектора Академии художеств, Павел Брюллов был разносторонней личностью - кандидатом физико-математических наук, музыкантом (мастерски играл на рояле и виолончели), архитектором и художником. Учился в Петербургской академии художеств, был вольнослушателем архитектурного отделения, при этом уделял время и изобразительному искусству. Впоследствии учился в Париже. С 1872 по 1914 год активно участвовал в выставках передвижников. С 1897 по 1912 год Павел Александрович занимал пост хранителя художественного отдела Русского музея императора Александра III.
Может быть, именно эта разнонаправленность и помешала сконцентрироваться на чем-то одном? Но современники очень ценили и уважали талант Брюллова, а Третьяков приобретал для своей галереи его работы. У Павла Брюллова и в самом деле много достоинств: тонкая детализация, отличное чувство цвета и перспективы. На наш взгляд, лучше всего у него получались пейзажи, в частности, южные – праздничные, радостные. Есть весьма удачные, естественные портреты, например, «Крестьянская девочка» (для контраста мы поставили рядом с ней «Неудавшееся свидание» - согласитесь, две большие разницы, такой кукольной и как будто залакированной выглядит девушка).
А вот такой интересный эпизод приводит в воспоминаниях сын Брюллова Борис. Он пишет о встрече Павла Александровича с Достоевским и возникшем между ними споре о вкладе разных народов в искусство:
"Позвольте, а "Фауст" Гете, разве это не оригинальное проявление, запечатление в одном фокусе глубокого творческого немецкого духа?" - сказал кто-то. - "Фауст" Гете? Это только переживание книги Иова, прочтите книгу Иова - и вы найдете все, что есть главного, ценного в "Фаусте". - "Позвольте,- возразил мой отец, - но в таком случае и Сикстинская Мадонна есть тоже переживание античности, античного представления красоты..." - "Как! В чем же вы это видите?!" - "Да во всем, во всей трактовке, в каждой складке драпировки"... Надо же было произнести это злосчастное слово. Что тут сделалось с Достоевским! Отец мой от слов переходил к изображению. Достоевский вдруг вскочил, схватился руками за голову, побежал, лицо его исказилось, и он только с каким-то негодованием и ужасом стал повторять: "Драпировка!.. Драпировка!.. Драпировка!.." Я прямо думал, что с ним припадок будет, говаривал отец. Все притаили дыхание. Но Достоевский сел и замолчал вовсе, перестал разговаривать, а вскоре и ушел. Отец мой, как художник, подошел к оценке картины с формальной точки зрения, а для Достоевского такая точка зрения, особенно в вопросах, связанных с религией, в которых он жил нутром, была совершенно неприемлема. Для него невыносима была мысль, что в Сикстинской Мадонне можно говорить о какой-то драпировке».
Сразу видно – конкретный и техничный взгляд на живопись)
