Алексей Михайлович умер от сердечного приступа в январе 1676 года, всего 47 лет от роду. Его ранней смерти нельзя было предусмотреть, поэтому придворные партии были застигнуты врасплох. Расстановка сил была такая. Враждующие боярские роды группировались вокруг Милославских и Нарышкиных — родственников двух цариц, жён Алексея Михайловича: Марии Милославской, которая родила царевичей Фёдора и Ивана, и Натальи Нарышкиной, матери Петра. Иван и Пётр были ещё малолетки, поэтому на престол был возведён 14-летний Фёдор Алексеевич — юноша образованный, но хилый и болезненный, едва передвигавшийся на своих опухших ногах.
Едва уладили вопрос о престолонаследии, как заволновался кремлёвский терем, где обитали 6 молодых царевен: Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария и Феодосья. После смерти Алексея Михайловича надзирать за его дочерьми стало некому, ибо царь Федор Алексеевич и сам нуждался в присмотре. Впрочем, никому и в голову не приходило ожидать бури из всегда тихого царского терема. А тут началось: царевны почуяли волю и расходились вовсю, словно стремясь единым махом наверстать все упущенное за годы постылого девичества. Вмиг нарядились они в польские платья и завели любовников, некоторые — так даже нескольких.
Но больше всего пересудов вызывало поведение царевны Софьи. А между тем она не носила неприличных платьев и не водила в опочивальню дюжих молодцов. Она совершила другое неслыханное дело — вышла из терема и появилась в кремлёвских хоромах. Придворные неодобрительно шептались: чего лезет на люди? Тоже нашлась красавица! Красавицей Софья точно не была, хотя многие иноземные послы находили Софью привлекательной. По русской же мерке она была и вовсе недурна — полнотелая, широкой кости, пышущая здоровьем, коса толщиной в руку. Во всяком случае зеркало не причиняло ей особых огорчений.
В отличие от своих сестёр, Софья обладала одним качеством, которое если не привлекало мужчин, то остро ими чувствовалось: она была умна. В юности она получила неплохое образование, в разговоре обнаруживала начитанность в светской и духовной литературе, сама дерзала сочинять вирши и орации (речи). Церковный писатель Симеон Полоцкий, воспитатель царских детей, звал её своей любимой ученицей и посвятил ей книгу «Венец веры кафолической».
Фёдор Алексеевич процарствовал всего шесть лет и умер в 1682 году. Вот тут-то Софья и показала свои незаурядные ум и характер. 15 мая она подняла московских стрельцов на мятеж, во время которого были вырезаны десятки сторонников Нарышкиных. Затем Софья добилась для себя от боярской думы титула «правительницы», то есть регентши при малолетних царях Иване и Петре. Но в мыслях у неё было гораздо большее: недаром на своих портретах, которые распространялись за границей, она приказывала писать: «Самодержица всероссийская». Так Москва, ещё не забывшая царей-самозванцев, неожиданно увидела воссевшую в Кремле царицу-самозванку.
Но даже такой умной женщине, как Софья, для того чтобы достичь желаемого — высшей власти, было необходимо крепкое мужское плечо, на которое она могла бы опереться. И она нашла подходящую кандидатуру.
Важнейшие государственные дела сосредоточились в руках её фаворита — князя Василия Васильевича Голицына, человека замечательного во многих отношениях, своеобразного предтечи Петра I в деле преобразования России.
Россия никогда не была изолирована от Западной Европы. Московские государи вели с ней дела, дипломатические и торговые, призывали к себе на службу западных специалистов, военных, инженеров, врачей, пользовались плодами просвещения и культуры. Это было общение, а не влияние. Во внутренней жизни Московского государства всецело господствовали местные традиции и обычаи. Затруднения преодолевали без чужой помощи, из материалов и средств, какие давала народная жизнь, руководствуясь опытом своего прошлого. В XV—XVI вв. правительство верило, что заветы отцов и дедов способны стать прочной опорой нового порядка. Поэтому любая государственная перестройка только укрепляла авторитет родной старины, поддерживала в строителях сознание своих сил, питала национальную самоуверенность.
Но в течение XVII в. характер отношений России и Западной Европы качественно меняется. В умонастроении значительной части русского общества происходит коренной перелом. Если до сих пор русские люди были свято уверены в превосходстве своих туземных порядков и обычаев над иноземными, то с наступлением XVII в. в русской истории становится заметным новое явление — вторжение чужеземных идей и понятий в жизнь Московского государства. Очень многим на Руси стало очевидно, что Московская держава отнюдь не является совершенным образцом государственного устройства. Причина изменившегося отношения к себе и западноевропейскому миру крылась в самом ходе исторического развития. XVI–XVII вв. в Европе – это время Великих географических открытий, создания централизованных государств, первоначального накопление капитала и зарождения научных представлений о мире. Все эти факторы вместе взятые привели к значительным успехам в развитии военной техники, финансов, торговли, промышленности, принципов рационального администрирования и т. д. Россия не участвовала во всех этих успехах западного мира, тратя свои силы и средства на внешнюю оборону, а также кормление двора, правительства и привилегированных классов. Поэтому в XVII в. она казалась современникам более отсталой от Запада, чем в конце XVI в. Вследствие этого в правительственной среде и обществе постепенно нарастали критические настроения. Весь XVII век на Руси не смолкают голоса, призывающие к отходу от привычной старины и заимствованию чужеземного опыта.
Например, в начале 20-х гг. этого столетия был арестован по доносам князь Иван Андреевич Хворостинин. Во время Смуты он был заметной фигурой при дворе первого самозванца, сблизился с поляками, выучился латыни, начал читать католические книги. При обыске у него нашли собственноручные «книжки», рукописи, в которых он выражал скуку, тоску по чужбине, презрение к доморощенным порядкам, жаловался, «будто в Москве людей нет, все люд глупый, жить не с кем, сеют землю рожью, а живут все ложью», и даже титула государева писать не хотел, как следует, именовал его не царём и самодержцем, а «деспотом русским».
Другой пример. В 1664 г. заграницу бежал подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин. Найдя приют в Швеции, он, как человек знающий, по заданию шведского правительства написал книгу о московских порядках. В ней сквозит пренебрежительный взгляд на покинутое отечество. Русские люди, пишет он, «породою своей спесивы и непривычны ко всякому делу, понеже в государстве своём научения никакого доброго не имеют… для науки и обычая (обхождения с людьми) в иные государства детей своих не посылают, страшась того, что, узнав тамошних государств веры и обычаи и вольность благую, начали б свою веру бросать и приставать к иным и о возвращении к домам своим и к сродичам никакого бы попечения не имели и не мыслили». Котошихин рисует карикатурную картинку заседаний Боярской думы, где бояре, «брады свои уставя», на вопросы царя ничего не отвечают, ни в чем доброго совета дать ему не могут, «потому что царь жалует многих в бояре не по разуму их, но по великой породе, и многие из них грамоте не учёные…»
Лица, лояльные к правительству, тоже указывали на неудовлетворительное состояние вещей в отчизне и необходимость широких заимствований у Запада. Так, ближайший сотрудник царя Алексея Михайловича боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, блестящий дипломат, о котором даже иностранцы говорили, что это великий политик, который не уступит ни одному европейскому министру, советовал государю во всем брать образец с Запада, все делать «с примеру сторонних чужих земель». Правда, не все, по его мнению, нужно брать без разбора: «Какое нам дело до иноземных обычаев, — говаривал он, — их платье не по нас, а наше не по них».
За этими словами скрывается главное опасение москвича XVII в.: что западное влияние может привести к повреждению православных устоев русской жизни. Поэтому в московском правительстве выработался такой взгляд: у Запада следует брать только то, что удовлетворяет частные практические нужды государства, главным образом в области военного дела и обороны, где отсталость чувствовалась больнее всего, и не уступать иноземному влиянию ни пяди в заветной области чувств, нравов и верований. В Москве появились полки иноземного строя, Немецкая слобода — место поселения иноземных специалистов, были сделаны шаги к учреждению заводов, созданию собственного флота.
Но власть не смогла удержать западное влияние в этих узких рамках. Именно западноевропейская культура находила все больше приверженцев среди высших классов, и в конце XVII в. в правительстве царевны Софьи появляется настоящий европеец по образу мыслей и образу жизни. Это князь Василий Васильевич Голицын, фаворит царевны, игравший роль её первого министра.
Обстоятельства знакомства Голицына с Софьей неизвестны. Впрочем, женатый Голицын, кажется, был в этом деле пассивной стороной. Во всяком случае оба они как нельзя лучше подходили друг другу: Софья обрела в князе Василии деятельного государственного мужа, а Голицын получил великолепную возможность раскрыть свои государственные способности.
Князь Василий ничем не напоминал старомосковского боярина. Это был европейски образованный человек, следовавший во всех мелочах жизни западноевропейским образцам. Между прочим, он не пил водку и не заставлял по русскому обычаю напиваться до бесчувствия своих гостей, за что иностранцы были ему бесконечно благодарны. Его великолепный дом в Охотном ряду был построен и отделан в итальянском вкусе, с дорогими венецианскими зеркалами, со стенами и потолками, расписанными картами звёздного неба. В голове Голицына роились широкие преобразовательные планы и нововведения, ломавшие извечные формы московской жизни, как устаревший хлам. Он твердил боярам о необходимости учить своих детей, понуждал их строить каменные дома с элементами западноевропейской архитектуры, призывал дворян ездить заграницу учиться военному делу, вынашивал проект освобождения крестьян от крепостной зависимости, проповедовал довольно широкую по тем временам религиозную веротерпимость. По словам французского путешественника Невиля, Голицын был великим человеком, который «хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушьи шалаши в каменные палаты».
Внутренние мероприятия Голицына отличались редкой по тем временам гуманностью. Он смягчил законодательство о несостоятельных должниках, ослабил некоторые уголовные кары, отменил варварскую казнь для жён, убивших своих мужей (прежде таких преступниц закапывали живыми в землю — отсюда выражение «стоять, как вкопанный»). Но основной сферой деятельности Голицына была дипломатия. Главной его заслугой на этом поприще был заключённый в 1686 году «вечный мир» с Польшей, по которому поляки уступили Москве все ее приобретения на Украине включая Киев. Как полководец Голицын действовал с меньшим успехом. Дважды — в 1687 и 1689 годах — он водил московское войско против крымского хана, но только понапрасну переморил людей в степном походе. Впрочем, правительство Софьи пыталось скрыть очевидную неудачу и осыпало Голицына незаслуженными наградами.
Под конец правления Софьи Голицын пользовался огромной, почти неограниченной властью. Он начальствовал над Посольским, Судным, Челобитным, Иноземским, Рейтарским и Пушкарским приказами, управлял делами Украины, Новгородом, Смоленском, Галичем, Великим Устюгом и Пермью, крупнейшими монастырями, Немецкой слободой в Москве и иностранными факториями в других русских городах. В прочих приказах сидели его родственники и клевреты. Несмотря на это, Голицын не смог надолго удержать власть. Преобразование России было продолжено другими людьми и уже без его участия.
У правительства царевны Софьи и князя Василия Голицына имелся один крупный недостаток: оно было незаконным, фактически узурпировавшим власть у несовершеннолетних государей Ивана и Петра. Правда, Ивана Софья и Голицын могли не опасаться: этот сын Алексея Михайловича страдал, говоря современным медицинским языком, задержкой развития. Реальная угроза их власти исходила от живого, бойкого и не по годам умного Петра.
После победы Софьи в 1682 году 10-летний Пётр вместе со своей матерью Натальей Кирилловной Нарышкиной был вынужден покинуть кремлёвский дворец и поселиться в Преображенском — загородной царской усадьбе. Здесь опальный царь получил полную волю. Мать не слишком стесняла его в ребячьих забавах. Что касается «дядьки» Петра, то есть его воспитателя, Бориса Голицына, то он, по свидетельству современников, не только сам «был весь налит вином», но и рано приохотил к зелью своего воспитанника. Царский учитель Никита Зотов тоже не отличался трезвостью, недаром впоследствии Пётр назначил его патриархом «всешутейшего и всепьянейшего собора». Впечатления детства, проведённого вне кремлёвских стен, в достаточно свободной обстановке, превратили Петра в ярого противника придворного этикета.
Своей мальчишеской свободой Пётр поначалу распорядился вполне предсказуемо: набрал «потешных ребяток» и дни напролёт играл с ними в войну. Но потеха быстро переросла в серьёзное дело. В 1683 году он формирует Преображенский полк из охочих людей, список которых открыл придворный конюх Сергей Бухвостов — «первый русский солдат», по определению Петра. Скоро в Преображенский полк стали записываться и сыновья московской знати. Для преображенцев, простых и знатных, Пётр был не государем, а соратником, учившимся наравне с прочими военному делу; на них он впоследствии опирался как на самых преданных своих сотрудников.
Другое увлечение Петра было необычно для предоставленного самому себе юнца. Лет с 15-ти им овладела неудержимая тяга к самообразованию. Голландец Франц Тиммерман из Немецкой слободы преподал ему начала математики и геометрии, а корабельный мастер Карштен Брант научил ходить под парусами. С этих пор искусство навигации стало сильнейшей страстью Петра.
Правительство Софьи долгое время не видело для себя ничего опасного в военных потехах Преображенского царя. А когда спохватилось, было уже поздно: потешные превратились в солидную военную силу. С 1687 года отношения между Кремлем и Преображенским стали накаляться. Каждая сторона ожидала от другой всего наихудшего. И как это обычно бывает, первое резкое движение сделала та сторона, которая больше всего перетрусила.
7 августа 1689 года Кремль был взбудоражен пущенным кем-то слухом, что ночью Пётр с потешными явится в Москву и лишит царевну власти. Вечером Софья собрала в Кремле верных ей стрельцов. Приверженцы Петра дали знать в Преображенское о военных приготовления царевны, но сильно преувеличили опасность, представив дело так, что Софья задумала перебить всех Нарышкиных. В результате Пётр посреди ночи прямо с постели бросился на коня и в одном нижнем белье ускакал в Троице-Сергиеву лавру. На следующий день туда же последовали все Нарышкины и их сторонники. Открытый разрыв царя с «правительницей» обнажил шаткое и нелегитимное положение Софьи. Стрелецкие и иноземные полки, поразмыслив, предпочли встать на сторону законного царя и в течение двух-трех недель один за другим добровольно явились в лавру, чтобы принести присягу Петру. Оставленная всеми Софья была арестована и заключена в Новодевичий монастырь, а князя Василия Голицына сослали в Каргополь.
С падением царевны Софьи осенью 1689 года закончилось троевластное правление двух царей, возглавляемых правительницей. А вскоре прекратилось и двоевластие: царь Иван передал Петру всю власть и остался «выходным», «церемониальным» царём. Думаете, Пётр тут же бросился преобразовывать Россию? Ничуть не бывало. «Потешный период» его царствования растянулся ещё на добрых 8 лет.
Дорвавшись до власти, партия Петра прежде всего повымела метлой всех людей Софьи и князя Голицына из приказов и других государственных учреждений. На освободившиеся места расселась честная компания из потешных. Вертели боярской думой как хотели, мздоимствовали, крали, разоряли города и села, зато были люди верные, весёлые и «пьяныя по вся дни», и потому любезные сердцу молодого государя Петра Алексеевича. Им-то и перепоручил Пётр все дела. Достаточно сказать, что за первые два года правления он не издал ни одного указа касающегося общественного благоустройства.
Чем же он в таком случае занимался, спросите вы? Да тем же, чем и любой юноша в его возрасте: устройством личной жизни сообразно своим желаниям и вкусам. Петра и прежде тянуло к иноземцам, а теперь он сделался завсегдатаем Немецкой слободы. Здесь он нашёл двух людей, которые стали его друзьями, сотрудниками и наставниками, а также товарищами в пирушках и веселье.
Первым из них был пожилой шотландец Патрик Гордон, в то время генерал русской службы, участник многих походов, образованный инженер и артиллерист. Всегда серьёзный, но любезный и остроумный, следящий за европейской наукой и политикой, Гордон привлёк Петра своими познаниями, умением обходиться с людьми и стал его руководителем во всех серьёзных начинаниях.
Другим товарищем Петра заделался полковник Франц Лефорт, швейцарец французского происхождения, человек уже немолодой, но всегда живой, весёлый, душа компании и незаменимый собутыльник. На Москве Лефорт слыл «забавным и роскошным французским дебошаном» (от слова «дебош»). С ним Пётр сошёлся особенно близко и, как склонны думать историки, именно Лефорту Пётр обязан своим преклонением перед западноевропейской культурой и пренебрежительным отношением к родной старине.
В Немецкой слободе Пётр, к тому времени уже женатый на Евдокии Лопухиной, нашёл и предмет сердечного увлечения — дочь виноторговца Анну Монс. Короче говоря, Немецкая слобода явилась для Петра первым уголком Европы и завлекла его к дальнейшему знакомству с ней.
Между тем не забывал он и прежние свои увлечения — военные потехи и кораблестроение. В 1690 году царь провёл большие манёвры в селе Семёновском, в следующем году — под Пресбургом, потешной крепостью, выстроенной на берегах Яузы. Сражались нешуточным боем, пушки стреляли деревяшками, обёрнутыми в кожаные пыжи, солдаты дрались с ожесточением, нанося друг другу тяжёлые увечья, нередко со смертельным исходом. Позднее Суворов скажет: тяжело в ученье, легко в бою. Лето 1692 года Пётр провёл в Переяславле, на Плещеевым озере, где подготовил к спуску на воду два больших корабля. В 1693 году царь совершил поездку в далёкий Архангельск и основал первую в России морскую верфь. Смерть матери, Натальи Кирилловны, ненадолго вернула его в Москву, но после похорон он вновь возвращается на Белое море и чуть не гибнет во время бури по дороге на Соловки. А в октябре 1694 года Пётр устраивает грандиозное потешное сражение под Москвой у деревни Кожухово, которое стоило жизни и здоровья 30-ти его участникам.
Возвращаясь в Москву с манёвров, войска ещё не знали, что только что разыграли перед государем Петром Алексеевичем последнюю потеху. Впереди их ждали великие дела, которые с лихвой оправдали то, что поначалу казалось простым сумасбродством.
«Потешный период» жизни Петра I затянулся до 1694 года, когда 22-летний царь наконец почувствовал, что пора переходить от потех к делу. В то время личность Петра ещё не сформировалась окончательно. Однако его характер и привычки обозначились достаточно чётко.
В 1694 году Пётр выглядел долговязым, физически крепким юношей. Держался он уверенно, и, хотя был чрезвычайно подвижен, однако отнюдь не суетлив. Симпатичные черты его лица портило нервное расстройство, причиной которого был испуг во время кровавого стрелецкого мятежа 1682 года. В минуты сильного волнения или напряженного раздумья у него начинала трястись голова, а одну щеку перекашивала судорога. Впечатления детства и воспитание, а точнее его отсутствие, развили в натуре Петра вспыльчивость и жестокость. Современники свидетельствуют, что в гневе он бывал страшен, особенно огненным сверканием своих выпученных глаз. Он казался грозным царём уже в молодости, и с годами подтвердил эту репутацию.
В свои 22 года Пётр многое знал и многое умел. Самоучкой или под случайным руководством он познакомился с военными и математическими науками, историей и политикой, кораблестроением и военным делом. Руки его были в мозолях от топора и пилы, физический труд укрепил и без того сильное тело. Напряжённая физическая и умственная работа вызывала в нем естественное желание как следует отдохнуть и повеселиться. Он терпеть не мог коротать вечера в одиночестве или хуже того — с женой. Его первый брак с Евдокией Лопухиной был крайне неудачен. Суеверная и недалёкая Евдокия была совсем не пара своему мужу. Старательно избегая её общества, Пётр вёл жизнь какого-то бездомного, бродячего студента, обедал и ночевал под чужой крышей, в сопровождении честной компании из потешных. Раз, в 1691 году Пётр напросился обедать, ужинать и ночевать к генералу Патрику Гордону, и вместе с царём в дом к ошалевшему хозяину ввалилось 85 человек. На другой день все вместе двинулись обедать к Лефорту, который, нося чины генерала и адмирала, был собственно министром пиров и увеселений. В построенном для него на Яузе дворце компания по временам запиралась дня на три «для пьянства столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать», по словам князя Куракина. Уцелевшие от таких попоек хворали по нескольку дней, и только Пётр поутру просыпался и как ни в чем не бывало бежал на работу.
Не довольствуясь кутежами в Немецкой слободе, Пётр завёл постоянную организацию пьянчуг, получившую название «сумасброднейшего всешутейшего и всепьянейшего собора». Председателем его стал бывший царский учитель Никита Зотов, носивший звание «всешутейшего князя-папы и патриарха». Сам Петр принял звание протодьякона по прозванию Пахом-Пихай. Первейшей заповедью нового ордена была беспощадная война со злым еретиком и ворогом «Ивашкой Хмельницким», для чего положили напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми, а инакомудрствущих еретиков-пьяноборцев отлучили от всех кабаков и предали анафеме.
При всём том было бы ошибкой думать, что эти забавы отвлекали Петра от дела. И сам царь, и его окружение умели работать, и, следуя известной русской поговорке, «делу отдавали время, а потехе час».
С годами потешные игры Петра теряли характер детской забавы. Вместе с царём росло и все, что его окружало: и люди, и пушки, и корабли. Толпы потешных солдат превращались в регулярные полки с иностранными офицерами во главе, потешные пушкари — в заправских артиллеристов, речные посудины — в многопушечные суда. Естественным образом и потешные манёвры рано или поздно должны были вылиться в настоящую войну.
В 1695 году, по завершении очередного потешного сражения, Пётр отписал одному из своих сподвижников: «Шутили под Кожуховым, а ныне под Азов играть идём». Азов был сильной турецкой крепостью, запиравшей России выход к Азовскому и Черному морям. Летом Пётр встал под его стенами с 30-тысячным войском. Однако сидевшие в городе 6 тысяч янычар, получавшие морем подкрепления и провиант, упорно держали оборону. Три штурма Азова закончились полной неудачей для русской армии (для любителей примет замечу, что все они состоялись по понедельникам, этот день, как известно, имеет дурную репутацию). В сентябре русское войско, страдавшее от недостатка припасов, вынуждено было отступить.
Поиграть под Азовом не получилось. Позор был на весь белый свет. Однако тут-то и сказался характер Петра. Неудача не обескуражила его. В Москву он вернулся с готовым планом нового похода под Азов. Игры кончились, начались серьёзные приготовления. Опыт показал, что взять Азов без поддержки сильного флота невозможно. И вот — застучали топоры, запели пилы. Всего за один год на Воронежской верфи была создана целая флотилия — 30 морских галер и тысяча речных барок для перевозки войск.
В мае 1696 года русское войско двинулось Доном к Азову и вторично осадило его. На этот раз осада была полной, то есть велась как с суши, так и с моря, где царские галеры при помощи казацких стругов быстро отогнали от города турецкие корабли и блокировали побережье. На суше вся армия превратилась в землекопов. Азов был окружён высоченным валом, с которого город был виден как на ладони; под стены велось сразу несколько подкопов. Пётр не вылезал с передовых позиций, писал своей сестре царевне Наталье, которая умоляла его не приближаться к городу на расстояние ружейного выстрела: «По письму твоему я к ядрам и пулькам близко не хожу, а они ко мне ходят». Между тем турки, не получая с моря помощи, уже стреляли за недостатком свинца рублеными монетами.
18 июля казаки гетмана Лизогуба и атамана Миняева, которым прискучило копание в земле, неожиданно для всех — и прежде всего для русского командования — бросились на приступ, сбили турок с городского вала и закрепились на нем. Пётр поспешно объявил общий приступ, но этого уже не понадобилось: турки запросили пощады и капитулировали.
За последние 20 лет русские отвыкли от таких громких побед, поэтому радости Петра не было предела. Победа была отпразднована торжественным вступлением войск в Москву и щедрыми наградами.
Взятие Азова вызвало широкий резонанс не только в России, но и за рубежом. А кое-кто и крепко призадумался. Например, воевода Потоцкий заметил по этому случаю на заседании польского сейма: «Было б лучше, чтоб москали дома сидели, это бы нам не вредило, а когда крови нанюхаются, увидите, что из них будет — до чего Господи Боже не допусти…» Но, как показало будущее, у Господа Бога были другие виды на Россию.
Мы привыкли к тому, что наши правители запросто колесят по миру — на саммиты, встречи, а то и просто в гости к дорогому другу Биллу или Джорджу. Однако то, что теперь кажется нам естественным, имеет свою историческую точку отсчёта. Именно Пётр I стал первым русским государем, посетившим Западную Европу.
Решение об отправке Великого посольства к западным державам Пётр принял в 1696 году. Официальная его цель состояла в достижении европейского союза против турок (сразу скажу, что из этой задумки ничего не получилось). Неофициально же Пётр намеревался своими глазами увидеть заграничную жизнь, лично обучиться кораблестроению на лучших верфях Европы и набрать на службу знающих корабелов и моряков. Во главе посольства стояли три великих посла — генералы Лефорт, Головин и думный дьяк Возницын. При них находилось 50 человек свиты и 35 «волонтёров», ехавших, как и царь, для обучения морскому делу. Для себя Пётр определил в Великом посольстве особое место. Желая избежать докучных церемоний и торжественных приёмов, он записался во втором десятке волонтёров под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова.
Посольство выехало из Москвы 2 марта 1697 года. Пётр, снедаемый нетерпением, вскоре опередил его и с немногими спутниками устремился вперёд.
На пути в Голландию в городке Коппенбурге царя перехватили две знатные дамы, слывшие самыми образованными женщинами Европы: курфюрстина ганноверская София-Шарлотта и её дочь, курфюрстина бранденбургская София. Эта встреча стала, так сказать, первым выходом Петра в большой европейский свет. Царь поначалу так растерялся, что не мог говорить, но затем освоился и проболтал с курфюрстинами до рассвета, перепоив их по московскому обычаю в дым. На вопрос Софии-Шарлотты о его предпочтениях Пётр сказал, что музыки не любит, а любит плавать по морям, строить корабли и пускать фейерверки, — и дал пощупать ей свои мозолистые ладони. Курфюрстины нашли в Петре много личного обаяния, обилие ума, излишество грубости, неумение опрятно есть и свели свою оценку к двусмысленности: это-де государь очень хороший и вместе очень дурной, полный представитель своей страны.
В Голландии, в местечке Саардаме, Пётр с неделю работал простым плотником на частной верфи, снимая каморку в доме кузнеца, которого ранее знал по Москве. Однако инкогнито царя скоро было раскрыто и, чтобы избавиться от толпы докучливых зевак, желавших поглазеть на московитского царя, Пётр перебрался в Амстердам, где устроился плотником на верфь Ост-Индийской компании. Поработав здесь месяца 4 над постройкой фрегата, царь отправился в Англию изучать теорию кораблестроения.
Король Георг радушно встретил его, подарил свою новенькую яхту и позволил осматривать в своей стране все, что интересовало высокого гостя. Пётр облазил Лондон, Тауэр, Оксфорд, Портсмут, Дептфорд, заходил в театры и церкви, раз заглянул в парламент, где, выслушав прения лордов с королём, нашёл, что и русским недурно было бы научиться говорить государю правду в глаза. Ну а время от времени московские привычки брали своё, и тогда в «Журнале» путешествия царя появлялась краткая запись: «Были дома и веселились довольно», то есть пили целый день за полночь.
Для Петра заграничная поездка стала как бы последним актом самообразования. Он не только воочию увидел материальное и культурное превосходство Запада, но и сжился с обычаями европейских стран. По возвращении в Москву Пётр решительно порвал со старыми традициями и приступил к преобразованию России на европейский лад.
Из Англии царь намеревался ещё съездить в Венецию, но вместо этого должен был спешно вернуться в Москву. Прервать путешествие его заставило известие о новом стрелецком бунте.
Бунт возник следующим образом. После взятия в 1696 году Азова стрелецкие полки были посланы туда для гарнизонной службы. Не привыкшие к долгим отлучкам из Москвы, где у них остались семьи и промыслы, стрельцы тяготились дальней и долгой службой и с нетерпением ждали возвращения в столицу. Вместо этого из Азова их перевели к польской границе, а в Азов на место ушедших двинули из Москвы ещё остававшиеся там стрелецкие полки. Среди стрельцов стали распространяться недобрые слухи, что их навсегда вывезли из столицы и что стрелецкому войску грозит полное уничтожение. Виновниками своих несчастий они считали бояр и иностранцев, завладевших делами в отсутствие государя. Стрельцы решили самовольно возвратиться в Москву, к чему, между прочим, их подталкивала и царевна Софья, которая из своего заточения в Новодевичьем монастыре ухитрялась посылать к стрельцам мятежные письма.
У подмосковного Воскресенского монастыря стрелецкое войско встретил воевода Шеин с регулярными полками. Он пытался образумить мятежников, но стрельцы прогнали парламентёров с хульными словами. Шеин пригрозил навести на них пушки. Стрельцы отвечали со смехом: «Мы того не боимся, видали мы и не такие пушки!» Однако после первых залпов стрелецкие полки смешались и бросились врассыпную. К вечеру их переловили всех до единого. Начался розыск с жестокими пытками. Многих казнили на плахе и повесили, других, заковав в кандалы, разослали по дальним монастырям и тюрьмам.
Но Пётр по возвращении в Москву остался недоволен розыском Шеина и начал новое следствие. Стрельцов отовсюду свозили в Преображенский тайный приказ, где подвергали ужасным мучениям — парили горящими вениками, тянули жилы на дыбе, сдирали кнутами мясо до костей, стремясь найти улики против царевны Софьи. Пётр целыми днями не выходил из застенка и только вечером, осатаневший от криков, стонов и крови, наливался вином в потешной компании и замертво падал на кровать. Наконец один стрелец, не выдержав пыток, признался, что Софья переписывалась с мятежниками. Опальная царевна была немедленно пострижена в монахини, а под её окнами в Новодевичьем Пётр велел повесить 195 стрельцов. Но это было только начало казней. С 30 сентября по конец октября 1698 года Москва пережила страшные дни. Каждую неделю в городе казнили сотни стрельцов (но только не на Красной площади, как на картине Сурикова «Утро стрелецкой казни», а у стен Белого города и в Преображенском).
Пётр лично орудовал топором и заставлял палачествовать своих придворных. Один Лефорт сумел уклониться от этих упражнений, сославшись на то, что на его родине это не принято. Меньшиков же открыто хвастался, что отрубил головы 20-ти стрельцам. Всего за неполный месяц было казнено около полутора тысяч человек. Сотни повешенных ещё много дней раскачивались на брёвнах, просунутых между зубцами Белгородских стен. Стрелецкие полки были навсегда расформированы.
Казнями стрельцов Пётр вступил на путь открытого террора против старой Руси, с которой отныне он уже не церемонился.
Стрелецкие казни совпали для Петра с личной семейной драмой.
Я уже имел случай сказать, что царица Наталья Кирилловна, мать Петра, женила его на Евдокии Лопухиной — благонравной девице старомосковского воспитания, которой и глаза-то от пола поднять было больно. Не сойдясь с женой характерами, Пётр нашёл себе сердечную отраду в любовных отношениях с Анной Монс, дочерью виноторговца из Немецкой слободы.
Чем же обворожила белокурая немочка государя Петра Алексеевича? Что обнаружил он в ней такого, чего не было в законной супруге царице Евдокии и вообще в русских женщинах того времени? Да очень немногое — кокетство. На эту единственную отличительную черту между московскими и европейскими женщинами прямо указывает один иностранный путешественник: «Московитская женщина, — пишет он, — умеет особенным образом презентовать себя серьёзным и приятным поведением. Они являются к гостям с очень серьёзным лицом, но не недовольным или кислым, а соединённым с приветливостью. И никогда не увидишь такую даму хохочущей, а ещё менее с теми жеманными и смехотворными ужимками, какими женщины нашей страны стараются проявить свою светскость и приятность. Московитки не изменяют своего выражения лица то ли дёрганьем головы, то ли закусывая губы или закатывая глаза, как это делают немецкие женщины, но постоянно сохраняют степенность».
Вот эти-то жеманные ужимки, закатывание глаз и закусывание губ и показались Петру верхом женской обаятельности, хотя и здесь Анна Монс, с её кукуйскими манерами, менее всего могла служить образцом европейской светской обходительности. Недаром позже Пётр с его доморощенной галантностью казался придворным дамам Германии и Франции неуклюжим увальнем.
И стала Анна разъезжать по Москве в золотой карете — почище царицыной. Москвичи провожали её косыми взглядами, кричали вслед обидные слова: «Посторонись, Петровские ворота едут!» Тем не менее Пётр серьёзно готовился к тому, чтобы сделать из Анны Монс русскую царицу. После стрелецких казней в 1698 году он насильно постриг Евдокию Лопухину в монахини под именем Елены и сослал её в суздальский Покровский монастырь.
И как знать, быть бы Анне и впрямь в Кремле на златом столе, если бы не её собственная глупость. В 1703 году она оказалась замешана в весьма неприятном деле — ворожбе и чародействе. Не очень-то надеясь на чувства своего царственного возлюбленного, она покупала у московских колдуний гадальные тетради, рецепты привораживаний, чародейные перстни, приворотные травы. Ворожба на царскую особу тогда считалась тяжелейшим государственным преступлением, и когда об этом стало известно, разразился скандал. У Петра не хватило духа дать ход следствию против своей любовницы, но с этих пор он оставил мысль о том, чтобы связать с ней свою судьбу.
Пётр начал свои преобразования России на европейский лад в аккурат на исходе XVII столетия.
В конце 1699 года приказано было вести летоисчисление не от сотворения мира, как раньше, а от Рождества Христова и Новый год отмечать не 1 сентября, а 1 января, для чего после церковной службы всем домовладельцам украшать ворота сосновыми и можжевеловыми ветвями, зажигать во дворах костры и стрелять из ружей и пистолей в небо. Вот и пришлось через 4 месяца после одного Нового года праздновать другой.
В том же 1699 году один за другим умерли генералы Лефорт и Патрик Гордон. Царь устроил своим любимцам пышные похороны. В народе же недоумевали: как же так? Два главных немца умерли, а богомерзкие новшества не прекратились.
4 января 1700 года во всех людных местах прибили листки с царским указом: боярам и прочим думским чинам, всем служилым, приказным и торговым людям, кроме духовного чина, извозчиков и пахотных крестьян, носить платье венгерское и немецкое. Тут уже напала туга и скорбь великая: что ж это, совсем русских людей хотят в немцев переделать? Сменил кафтан — сменишь и веру.
Стали думать: да в немцах ли дело, может, царь у нас порченый? Да русский ли он вообще? Не сын ли поганого еретика Лефорта? Москвичи призадумались: и верно — вот велит носить немецкое платье, значит от немцев и родился. А кое-кто и после этого думу свою о царе не оставил. И дознался. Да, был у нас царь Пётр, законный государь, благочестивый отрок. Уехал он по своим государским делам за границу — это так. Да он ли возвратился из чужих земель? Заметь, православные, коли умишко есть: царь начал заводить новшества, бороды брить, платье немецкое носить, царицу свою Евдокию Фёдоровну отставил, проклятый табак курить велел — все по возвращении из чужих краёв. А все потому, что с настоящим государем случилась беда. Бояре его замыслил измену, сделали бочку, набили в неё гвоздей, посадили туда государя и бросили в море. А вместо природного царя привезли в Москву немчина, чтобы он всех православных в латинскую веру окрестил.
А потом один купец на Москве рассказал за верное: жив, жив государь! Нашёлся тогда при нем верный стрелец, и он о боярской измене царя предупредил, а сам лёг ночью на его место. Вот его-то бояре в море и бросили. Москвичи слушали и крестились со слезами. Правда, недоумевали: и как это государь до сей поры не объявится в своём государстве? Пропадает же народ, пропадает держава.
С такими настроениями встречали русские люди новое столетие, которое несло им нескончаемые войны и неимоверные тяготы. Но вопреки ожиданиям Русь не пропала: и держава выстояла, и народ выдюжил.