"Я не имел намерения писать историческую картину пережитого мною времени, а хотел только сделать нравственный его очерк. Я желал удовлетворить любопытству, а не злобу читателя". Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785-1789).
"Записки (де Сегюра), при легкости и приятности рассказа, имеют все достоинство очень хорошего исторического материала". - Комментарий переводчика.
Граф Луи Филипп де Сегюр (1753- 1830гг.) - посланник французского короля Людовика XVI (окончившего, как известно, свои дни на гильотине) при дворе российской императрицы Екатерины II, который провел в России более четырех лет. Известно, что в 1787 году он входил в состав многочисленной свиты, сопровождавшей императрицу в ее знаменитой поездке на юг России. Написанные графом уже в глубокой (по меркам того времени) старости "ЗАПИСКИ О ПРЕБЫВАНИИ В РОССИИ В ЦАРСТВОВАНИЕ ЕКАТЕРИНЫ II" считаются историками одним из наиболее ценных исторических документов, в которых описаны быт и нравы екатерининской эпохи.
Приехав в столицу российской империи представитель страны, считавшейся культурным центром Европы был, тем не менее, поражен великолепием Петербурга.
"Под серым небом, несмотря на стужу, доходившую до 25°, повсюду можно было видеть следы силы и власти и памятники гения Петра Великого, - пишет Де Сегюр. - Счастливо и отважно победив природу, преобразил он эти холодные страны в богатые области и над этими вечными льдами распространил плодотворные лучи просвещения. Я был приятно поражен, когда в местах, где некогда были одни лишь обширные, бесплодные и смрадные болота, увидел красивые здания города, основанного Петром и сделавшегося менее чем в сто лет одним из богатейших, замечательнейших городов в Европе".
Перед дипломатом стояла очень непростая задача - наладить взаимоотношения между двумя великими европейскими странами - Францией и Россией, которые в тот момент находились далеко не в лучшем состоянии. Тем не менее, в целом ему удалось добиться своих целей, и благодаря стараниям де Сегюра в 1787 году был заключен русско-французский торговый договор. Согласно его условиям, Франция получила возможность торговать в России на тех же условиях, что и англичане, а русские товары освобождались от пошлин в Марселе. Впрочем, де-факто этот дипломатический успех оказался практически бесполезен, поскольку из-за произошедшей на родине посла Великой французской революции международная ситуации коренным образом изменилась, и политика стала доминировать над экономикой.
Наиболее интересной стороной записок графа являются психологические зарисовки, описание человеческих типажей и портретов людей, с которыми он встречался в России. Как многие из французских аристократов эпохи просвещения, он был образованным и неглупым человеком, в меру любознательным и наделенным неплохим чувством юмора (как тут не вспомнить слова поэта про "острый галльский смысл").
О стране, в которую он прибыл в качестве посланника французского двора (как тогда говорили, "Версаля"), де Сегюр знал не слишком много, и его знания, вне всяких сомнений, были не лишены характерных для цивилизованных европейцев того времени предубеждений. В частности, он писал, что:
"Относительно России всем известно, что она долее других европейских стран оставалась в невежестве и что в течение XVII столетия и даже по самое царствование Петра III отпечаток варварских нравов не был в ней изглажен".
Впрочем, это не особенно беспокоило посла, поскольку ему предстояло иметь дело не столько с обитателями дикой и варварской страны, сколько с их повелительницей, императрицей Екатериной, которую он искренне считал великой и просвещенной государыней и ее министрами и вельможами - людьми, быть может и менее культурными, но все-таки в той или иной степени успевшими приобщиться к благам цивилизации.
Аудиенция у императрицы.
Императрица не сразу приняла нового посла, поскольку была отягощена другими заботами, в частности, смертью своего фаворита Ланского. Но время траура прошло, и де Сегюр был, наконец, допущен к аудиенции.
"По обыкновению, я представил вице-канцлеру копию с речи, которую должен был произнести", - рассказывает посланник. Однако тут с ним едва не случился конфуз: в ожидании приема общительный и живой галл отвлекся на беседы с коллегами по дипломатическому корпусу, а когда внезапно объявили, что императрица готова его принять, забыл свою приветственную речь. Екатерина, питавшая большой пиетет к Франции, вне всяких сомнений, готовилась к аудиенции и, желая произвести впечатление на посла самой просвещенной в мире нации, тщательно продумала все ее детали.
"В богатой одежде стояла она, облокотясь на колонну; ее величественный вид, важность и благородство осанки, гордость ее взгляда, ее несколько искусственная поза — все это поразило меня, и я окончательно все позабыл". Вместо того, чтобы вспоминать текст заранее подготовленной речи, Сегюр решил сочинить новую, в которой "уже не было ни слова, заимствованного из той, которая была сообщена императрице и на которую она приготовила свой ответ. Это ее несколько удивило, но не помешало тотчас же ответить мне чрезвычайно приветливо и ласково и высказать несколько слов, лестных для меня лично".
Граф вспоминает, что впоследствии, когда Екатерина лучше познакомилась с ним, она однажды вспомнила об этой аудиенции. «Что такое случилось с вами, граф, — сказала она мне, — когда вы представлялись мне в первый раз, и почему вы вдруг изменили речь, которую должны были сказать мне? Это меня удивило и заставило тоже изменить мой ответ».
Разумеется, Сегюр не замедлил признаться государыне, что вид ее славы и величия привел его смущение, и добавил:
«Но я подумал, что это смущение, позволительное частному человеку, не прилично представителю Франции, и потому решился, не утруждая свою память, высказать в первых попавших мне на ум выражениях чувства моего монарха к вашему величеству и несколько мыслей, внушенных мне вашей славой и вашей личностью». — «Вы очень хорошо сделали, — сказала на это императрица. — Всякий имеет свои недостатки, и я склонна к предубеждению.
Решив оживить беседу, принявшую слишком уж холодный и чопорный характер, Екатерина рассказала де Сегюру забавный прецедент.
Я помню, что один из ваших предшественников, представляясь мне, до того смутился, что мог только произнести: «Король, государь мой...» Я ожидала продолжения; он снова начал: «Король, государь мой...» — и дальше ничего не было. Наконец, после третьего приступа, я решилась ему помочь и сказала, что всегда была уверена в дружественном расположении его государя ко мне. Все уверяли меня, что этот посланник был ученый человек, но его робость навсегда поселила во мне несправедливое предубеждение против него, и я в этом каюсь, хотя, как видите, немного поздно».
Как тут не вспомнить рассказ Виктора Драгунского "Где это видано, где это слыхано" в котором двое мальчишек, которые должны были выступать на школьном концерте с сатирическими куплетами, очутившись на сцене, оробели, и начали бесконечно повторять одни и те же строки стихотворения:
Папа у Васи силен в математике, Учится папа за Васю весь год. Где это видано, где это слыхано, – папа решает, а Вася сдает?!
Главная задача посла - это налаживание неформальных и дружеских контактов с лицами, которые тем или иным образом могут быть ему полезны.
"Не приступая еще к переговорам и не имея к тому никакого особенного повода в настоящую минуту, я старался только узнать лица, имевшие вес при дворе, и изучать нравы и обычаи жителей этой северной столицы, еще недавно основанной, малоизвестной большей части моих соотечественников и куда я был перенесен судьбою на несколько лет", - пишет граф.
Два мира - два образа жизни
Интересовала ли французского аристократа жизнь простых русских людей? Что самое удивительное, он не остался к ней совершено безучастен хотя, следует признать, его рассуждения на этот счет не отличаются какой-то особой оригинальностью.
"Петербург представляет уму двойственное зрелище: здесь в одно время встречаешь просвещение и варварство, следы X и XVIII веков, Азию и Европу, скифов и европейцев, блестящее гордое дворянство и невежественную толпу. С одной стороны — модные наряды, богатые одежды, роскошные пиры, великолепные торжества, зрелища, подобные тем, которые увеселяют избранное общество Парижа и Лондона; с другой — купцы в азиатской одежде, извозчики, слуги и мужики в овчинных тулупах, с длинными бородами, с меховыми шапками и рукавицами и иногда с топорами, заткнутыми за ременными поясами. Эта одежда, шерстяная обувь и род грубого котурна на ногах напоминают скифов, даков, роксолан и готов, некогда грозных для римского мира".
Что называется, два мира, два образа жизни. Стоит напомнить, что отношения различных сословий во Франции тоже были далеко не безоблачными, и на родине посла вот-вот должна была вспыхнуть грозная революция, в корне изменившая устои французского общества.
Что же именно удалось узнать графу о жизни простых русских людей?
"Их сельские жилища напоминают простоту первобытных нравов; они построены из сколоченных вместе бревен; маленькое отверстие служит окном; в узкой комнате со скамьями вдоль стен стоит широкая печь. В углу висят образа, и им кланяются входящие прежде, чем приветствуют хозяев. Каша и жареное мясо служат им обыкновенною пищею, они пьют квас и мед; к несчастью, они, кроме этого, употребляют водку, которую не проглотит горло европейца" (А как насчет виски? Впрочем, это напиток уже не французский, а островной, британский).
"Так как у низшего класса народа в этом государстве нет всеоживляющего и подстрекающего двигателя — самолюбия, нет желания возвыситься и обогатиться, чтобы умножить свои наслаждения, то ничего не может быть однообразнее их жизни... ограниченнее их нужд и постояннее их привычек. Нынешний день у них всегда повторение вчерашнего; ничто не изменяется; даже их женщины, в своей восточной одежде, с румянами на лице , в праздничные дни надевают покрывала с галунами и повойники с бисером, доставшиеся им по наследству от матушек и украшавшие их прабабушек. Русское простонародье, погруженное в рабство, не знакомо с нравственным благосостоянием, но оно пользуется некоторою степенью внешнего довольства, имея всегда обеспеченное жилище, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необходимым потребностям и не испытывает страданий нищеты, этой страшной язвы просвещенных народов".
По-видимому, блестящий француз ознакомился с бытом и образом жизни русского простонародья не слишком глубоко и основательно, раз уж счел, что главной проблемой является "нравственное благосостояние"(термин слишком уж расплывчатый, но в принципе мысль понятна), в то время как благосостояние материальное, уровень жизни народа находится в гораздо более удовлетворительном положении. Увы, нищета - это язва всех стран и народов, в том числе и русского. Быть может, все дело в том, что простой народ, с которым он имел дело - это была главным образом прислуга и дворня питерской знати, которая действительно жила в намного лучших условиях, чем простые крестьяне?
Настоящее положение крестьян, судя по всему, де Сегюру было не слишком известно, и он представлял его себе, что называется, "в розовом свете".
Другого рода роскошь, обременительная для дворян и грозящая им разорением, если они не образумятся, это — многочисленная прислуга их...
Дворовые люди, взятые из крестьян, считают господскую службу за честь и милость; они почитали бы себя наказанными и разжалованными, если бы их возвратили в деревню. Эти люди вступают между собою в браки и размножаются до такой степени, что нередко встречаешь помещика, у которого 400 и до 500 человек дворовых всех возрастов, обоих полов, и всех их он считает долгом держать при себе, хоть и не может занять их всех работой" (разумеется, речь идет не о захудалых помещиках, описанных в "Мертвых душах" Гоголя, а о касте людей, которые принадлежали к "олигархату" той эпохи, в первую очередь сподвижников и фаворитов Екатерины).
Сегюр почему-то уверен, что хотя: "Помещики в России имеют почти неограниченную власть над своими крестьянами, но, надо признаться, почти все они пользуются ею с чрезвычайною умеренностью". Ой ли? Конечно, изуверша и садистка Салтычиха была скорее исключением, чем правилом, однако жестокое обращение помещиков со своими крепостными было достаточно распространенным явлением. В конце концов, знаменитое "Путешествие из Петербурга в Москву" Радищева. обличающее язвы крепостничества, было издано примерно в это же время, в 1790 году.
К его чести, автор "Записок все-таки добавляет:
"Тем не менее эти люди достойны сожаления, потому что их участь зависит от изменчивой судьбы, которая, по своему произволу, подчиняет их хорошему или дурному владельцу". Но даже оказавшись у хорошего владельца, крестьяне не гарантированы от проявления барского произвола, поскольку:
Обычай наказывать за проступки без всякого разбирательства и пересуда вводит в ужасные ошибки даже самых кротких помещиков.
Впрочем, я считаю нужным повторить, что общественные нравы и мудрые намерения Екатерины и двух ее преемников сделали для образования почти столько же хорошего, сколько могли произвесть дельные законы. Во время пятилетнего моего пребывания в России я не слыхал ни одного случая жестокости и угнетения (!?). Крестьяне действительно живут в рабском состоянии, но с ними хорошо обращаются. Нигде не встретишь ни одного нищего (похоже, автор "Записок" редко выезжал из дома или, быть может, страдал сильной близорукостью), а если они попадаются, их отсылают к владельцам, которые обязаны их содержать; сами же дворяне хотя и подчинены неограниченной власти, но пользуются, по своему положению и уважению к ним общества, гораздо большим значением, чем во всех прочих, даже конституционных, странах Европы (с этим, с определенными оговорками, можно согласиться).
Продолжение следует.