Год назад, когда я смогла найти свою родную дочь, увидела жизнь, в которой она теперь существовала, я дала себе слово не вмешиваться. Пять лет назад я потеряла на это право, подписав отказ от собственного ребёнка. Весь год я наблюдала за Алёной со стороны, радовалась её успехам и одновременно умирала от мысли, что она, возможно, даже не помнила моего лица.
Всё изменилось, стоило мне узнать о болезни Надежды. Я не смогла оставаться в стороне. Словно сама судьба подталкивала меня взять второй шанс, который я не рискнула упустить. Я решилась первой написать Ярчинской о сотрудничестве. И она заинтересовалась. Никаких планов, направленных на завоевание доверия Алёны у меня изначально не было. Я просто хотела хоть одним глазком увидеть её. Воочию. Услышать её голос, запомнить его таким, каким он стал спустя пять долгих лет нашей разлуки.
Когда я впервые была представлена Алёне, моё страшное предположение подтвердилось – дочка действительно не помнила лица своей родной матери. Я много думала об этом во время нашей разлуки, боялась, что если судьба преподнесёт нам встречу лицом к лицу, она узнает меня и задаст главный вопрос, на который я не смогу ответить, как бы ни желала этого.
В информации, представленной СМИ нигде не упоминалось, что Алёна приёмная дочь. Надежда отзывалась о ней, как о родной, и относилась так же – с большой любовью. Любовью, которой Алёна была лишена когда-то. Мною.
Самое ужасное, о страшной болезни своей приёмной матери она ничего не знала. И это казалось мне самой большой ошибкой Надежды. Мне было обидно за дочь до скрежета зубов, но вмешиваться не смела.
Наше сближение с Алёной произошло неосознанно. По крайней мере, для неё. Каждый раз, когда мы виделись, я жадно слушала каждое её слово, представляла истории из её жизни так, словно проживала их вместе с ней. Она никогда не говорила о своей прошлой жизни, лишь о прекрасных счастливых моментах, которые ей подарила Надежда.
Насколько же несправедливой бывает жизнь. Когда я писала отказ от собственной дочери, я мечтала умереть на месте, а в итоге умерла та, кто дал ей новую жизнь и семью. И теперь глядя в тёмно-зелёные глаза её брата – Владислава Ярчинского, я молила лишь об одном – оставить мне возможность видеться с Алёной.
– Что вы несёте? – глухо спросил Ярчинский, чуть ослабив галстук. – Вы в своём уме?
Мне понятна его реакция. О том, что Алёна для семьи Ярчинских не родная, знали единицы. И теперь этот мужчина гадал, откуда я могла выведать эту информацию. Всё просто – я была родной матерью его приёмной племянницы.
– В своём, – подтвердила тихо. – Я знаю, что Алёна была удочерена Надеждой в возрасте пяти лет…
– Я не знаю, каким образом вы узнали эту информацию, но в одном я точно уверен – если бы вы посмели сказать подобное моей сестре, она бы вас на пушечный выстрел не подпустила к Алёне.
– Ваша сестра знала… – выдохнула я.
– Что?!
– На протяжении последних трёх месяцев Надежда знала, что я – настоящая мать её дочери…
Владислав шумно втянул ноздрями воздух, словно взбешённый жеребец, и грозно пророкотал:
– Убирайтесь вон из моего кабинета.
– Владислав, послушайте…
– Я сказал вон! – выдал он ещё громче, заставив меня вздрогнуть.
Вцепилась в сумочку, борясь за остатки самообладания. Глаза невольно наполнились слезами, и я резко отвернулась, зажимая рот рукой. Я ошиблась, решив, что после моего признания, Ярчинский выслушает меня. Но и показывать своё моральное состояние я не хотела. Расправив плечи, быстрым шагом направилась к двери.
– Наталья! – окликнул меня Владислав у самого выхода.
Я замерла, почувствовав внутри себя, где-то глубоко-глубоко, крохотный, едва уловимый лучик надежды. Повернулась к Ярчинскому, столкнувшись с холодной вязкой трясиной его ледяных глаз.
– Что бы вы себе не воображали, как бы себя не убеждали, у моей племянницы была только одна настоящая мать – это моя сестра, – проговорил он, рассыпая по воздуху звенящие льдинки.
Возразить мне было нечем. Молча шагнув в коридор, я закрыла дверь и согнулась пополам от боли. Ведь он во всём прав… Я ничтожная мать.