«Не будет покоя, пока жив Д…». Небольшое отступление от исторической темы я сделал специально (хотя полностью от истории не отошёл), сделав такое своеобразное историко-философское эссе (во загнул!). Кто такой «Д.» и почему не будет нам покоя, пока он жив? Можно было дать простой ответ и не «мудровствовать лукаво», но друзья мои, «получивший рубль даром- пропьёт его, а заработав потом и мозолями-купит книгу», а потому и не дам я вам прямого ответа-«ищите и обрящете!». О многострадальном народе нашем кто только не писал, но лучше его не сказал, почитайте медленно и вдумываясь в каждое слово- «… Совсем было позабыл Пустопляс, что у него братец на свете живет, да вдруг с чего-то загрустил и вспомнил. «Надоело, говорит, мне стойло теплое, прискучила сыта медовая, не лезет в горло пшено ярое; пойду, проведаю, каково-то мой братец живет!» Смотрит — ан братец-то у него бессмертный! Бьют его чем ни попадя, а он живет; кормят его соломою, а он живет! И в какую сторону поля ни взгляни, везде все братец орудует; сейчас ты его здесь видел, а мигнул глазом — он уж вон где ногами вывертывает. Стало быть, добродетель какая-нибудь в нем есть, что палка сама об него сокрушается, а его сокрушить не может! И вот начали пустоплясы кругом Коняги похаживать. Один скажет: — Это оттого его ничем донять нельзя, что в нем от постоянной работы здравого смысла много накопилось. Понял он, что уши выше лба не растут, что плетью обуха не перешибешь, и живет себе смирнехонько, весь опутанный пословицами, словно у Христа за пазушкой. Будь здоров, Коняга! Делай свое дело, бди! Другой возразит: — Ах, совсем не от здравого смысла так прочно сложилась его жизнь! Что́ такое здравый смысл? Здравый смысл, это — нечто обыденное, до пошлости ясное, напоминающее математическую формулу или приказ по полиции. Не это поддерживает в Коняге несокрушимость, а то, что он в себе жизнь духа и дух жизни носит! И покуда он будет вмещать эти два сокровища, никакая палка его не сокрушит! Третий молвит: — Какую вы, однако, галиматью городите! Жизнь духа, дух жизни — что это такое, как не пустая перестановка бессодержательных слов? Совсем не потому Коняга неуязвим, а потому, что он «настоящий труд» для себя нашел. Этот труд дает ему душевное равновесие, примиряет его и со своей личною совестью, и с совестью масс, и наделяет его тою устойчивостью, которую даже века рабства не могли победить! Трудись, Коняга! упирайся! загребай! и почерпай в труде ту душевную ясность, которую мы, пустоплясы, утратили навсегда. А четвертый (должно быть, прямо с конюшни от кабатчика) присовокупляет: — Ах, господа, господа! все-то вы пальцем в небо попадаете! Совсем не оттого нельзя Конягу донять, чтобы в нем особенная причина засела, а оттого, что он спокон веку к своей юдоли привычен. Теперича хоть целое дерево об него обломай, а он все жив. Вон он лежит — кажется, и духу-то в нем нисколько не осталось, — а взбодри его хорошенько кнутом, он и опять ногами вывертывать пошел. Кто к какому делу приставлен, тот то дело и делает. Сосчитайте-ка, сколько их, калек этаких, по полю разбрелось — и все как один. Калечьте их теперича сколько угодно — их вот ни на эстолько не убавится. Сейчас — его нет, а сейчас — он опять из-под земли выскочил…»…(Салтыков-Щедрин, «Коняга»). Бедный ты мой бедный народ, с загадочной душой и не понятной всему миру философией. Сломал о тебя зубы великий Достоевский; «Правдолюбец Радищев, после той мясорубки, "Путешествие из Петербурга в Москву". Чуть не слопал с досады, повредился рассудком И, ругая масонов, погрузился в тоску» (И. Тальков). А не менее великий Гоголь? «... Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню – кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход – и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади…Эх, кони, кони, что за кони! … и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа…» (отрывок из поэмы «Мертвые души»)… Как понять тебя, русский народ, в чём твоя сила и слабость, почему ты охотно проклинаешь своё прошлое, что бы затем так же проклясть и настоящее? Почему ты покорно идёшь за слепыми вождями в пропасть и не СЕБЯ потом, а именно этих вождей и костеришь «по-матушке», прекрасно понимая, что «помыслы их были чисты, да руки в крови»? Почему покорно стонешь ты под своим игом, но даёшь отпор любому игу иноземному, даже если и пришли они с «добрыми намерияниями»? Почему ты спасаешь братьев-славян от агрессоров, не жалея крови и жизни своей, уповая на их благодарность впоследствии и не видишь её, прав был Достоевский, ой как прав: «Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени… Может быть, целое столетие или еще более они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее… Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации…». Кто даст ответы на многие вопросы из русской философии жизни, и нужны ли они ответы те, не будет ли от них худо вопрошаемым? Милый русский мужик, который тогда крест ложит, когда гром грянет, и всё у него надежда «на авось и небось», и думкой он богатеет и верит, что придёт добрый царь и даст ему много земли и никогда не скажет-«ТЕБЕ её обрабатывать», может оно само как нибудь и обойдётся, а? … И сам я из народа этого и с ним мне до конца идти, каков бы он не был ибо братья мы и «одной крови». И иду я с ним незнамо куда и зачем, и ищу птицу счастья и дары волшебные: меч-кладенец, шапку-невидимку, сапоги-скороходы и скатерть-самобранку, а когда найду их то буду долго думать- а зачем они мне? Не дьявольское ли это искушение, не ведёт ли эта дорога в сторону от родного порога в страны чужедальные, где я никому не нужен, ну если только в качестве раба… И когда я пойму, что нет у меня врага больше, чем я сам и во мне самом нужно искать причины моих бед и несчастий, а не выдумывать «чудо-юдо заморское препохабное», у которого своих проблем хватает и над их решением он трудится, а не над тем как бы у меня волюшку оттяпать и землицы отрезать? И за «веру, царя и Отечество» пошёл я на поля Первой мировой и предал их потом- и веру и царя, лишь Отечество оставил себе, ибо без него не видел я смысла своей жизни. И отринув веру и царя надел я красный бант и стал крушить супостатов- братьев моих по крови и по вере, русских… И поднял я страну на дыбы и сделал её мировой державой (будто и не была она таковой никогда!) и от страха трясся и возвеличивал вождя своего (которого затем прокляну, а впоследствии славить начну), потом отрёкся я от вождя да стал хвалить кукурузообразного чудотворца, но недолго, затем и его отринул. И жилось мне хорошо и привольно при «бровеносце в потёмках» и уронил я скупую мужскую слезу когда не стало его, и поклонился я человеку меченому Богом и вместе с ним перестроился и уже и от Отечества своего стал отказываться и служить Мамоне, своего не имея и нажить добра не сумевшего. И застили мои глаза бумажки зелёные, да вовремя вспомнил я веру отцов и дедов моих, бившихся и погибающих за правду и землю свою, отринул я веру чужеродную, порвал и сжёг дьявольскую библию, поклонился я земле родной, попросил у неё прощения и дала мне землица родная силу несметную и укрепилась вера моя и опоясался я мечом на врагов своих и до конца дней моих остаюсь я в вере своей и помыслы мои о родной земле, о семье, и не изменю я догматам моим и законам человеческим… Понял ли ты меня, дошло ли до тебя сказанное мною, не слишком ли я мудрствовал? Ибо «не будет мне покоя, пока жив Д…»… Медленно, но уверенно, превращающиеся в «агасферов» друзья мои, загляните в свою душу и вы увидите ответ. Герцен взял это у Шиллера из «Песни о колоколе»: «Vivos voco» – «Зову живых»! Не надоело ли вам быть зомби- пробудитесь…………Моей маме стало гораздо лучше, а потому я вернулся к вам, друзья мои, в надежде на ваше внимание и понимание. Спасибо всем!