Нижний Новгород дал отечественной литературе не только усатого Буревестника революции Максима Горького, но и еще немало интересных имен, которые сегодня, правда, изрядно подзабыты.
Попробуем восстановить историческую справедливость.
Палаццо из палацц
Это удивительное здание неподалеку от Нижегородского Кремля построил купец первой гильдии Сергей Рукавишников. Оно и сегодня смотрится как необыкновенная жемчужина в богатом на красоту городе. Что уж говорить о конце девятнадцатого века, когда это чудо архитектуры и было построено! Совпадение, нет ли, но год окончания строительства великолепного палаццо (1877) совпал с годом рождения сына главы семейства Ивана.
Отец не жалел денег на образование наследников - Иван был вторым из семи детей (пять братьев и две сестры) Сергея Михайловича и супруги его Ольги Николаевны, воспитывался в элитном Дворянском институте. Вот только легочная болезнь да извечные подначивания однокашников определили Ване путь в реальное училище, после которого он поступил в столичный Археологический институт.
Очень уж привлекало молодого человека искусство - с детства он учился живописи, а затем увлекся историей и археологией. Поездки по стране, находки, артефакты - все хорошо, но этот приставучий туберкулез никак не хотел вылечиваться.
Лучше горькой правды - правда от Горького
Мир тесен, и два нижегородца не могли не встретиться на просторах Российской империи. Пожаловался археолог-искусствовед литератору на свою болячку зловредную, а тот ему сразу и секретный рецепт выздоровления выписал:
Водочка! Водочка, любезный Иван Сергеевич! Она легкие и прогреет, и очистит, и микробов зловредных выведет. Пей, друг мой, смирновскую, она чистая, как слеза, и для здоровья твоего вещь первостепенно необходимая!
Рукавишников с полным доверием и ответственностью отнесся к совету Горького, и увлеченно принялся лечиться рекомендованным лекарством.
И если на протекании болезни обильные вливания не сильно отразились, то вдохновение явно стало чаще посещать Ивана, которому хотелось творить, сочинять, пробовать новое. Что он и делал, сочиняя "геометрические" стихи, пробуя разместить рифмованные строки в виде треугольников, трапеций, звездочек...
Коль звезда упала на макушку...
Одна из таких звездочек прилетела в темечко Ивану Сергеевичу, надоумив его написать большой-пребольшой роман, этакую эпопею из семейной жизни нескольких поколений. За реализацию идеи писатель взялся по обыкновению приняв своей "микстуры", без которой и любимые триолеты (форма стиха, которой баловались многие известные поэты) не сочинялись, и фабула начатого романа была не самой яркой.
Зато с водочкой, ух!... Только успевай записывать и в редакцию отсылать. Так Рукавишников сочинил роман, даже романище в трех частях, назвал который "Проклятый род". Излишне говорить, что в тексте родные писателя узнали и фамильные черты, и семейные истории, да много всего они узнали.
И, мягко говоря, не порадовались за сынка, взявшегося "потрошить" отчий дом. Отец, не будучи злюкой (злюка не станет вкладывать денежки в лошадок, отстроив отличный конезавод, в благотворительность и меценатство), настолько осерчал на непутевого сына, что приказал лишить его доли наследства. А доля та была немалой - миллион в тех самых полновесных имперских рублях!
Борода в бокале
А что же Иван Сергеевич? Да ничего, он продолжал жить в Петербурге, общаться с друзьями-символистами, много писать и печататься в самых разнообразных газетах и журналах. В литературе он от больших объемов постепенно переходил к малым, в лечении же, которое не прерывалось, все происходило с точностью до наоборот.
Другой известный литератор-нижегородец Борис Садовской вспоминал
«Мой земляк И. С. Рукавишников, напиваясь, мотал головой, мычал и сердито швырял посуду. Узкая рыжая борода его купалась в бокале. Трезвый зато бывал очень мил».
Милый Иван Сергеевич любил поиграть словами, выдать сочные афоризмы, которые потом будут обсасываться почтеннейшей публикой, как томленые свиные ребрышки за бокалом пенного.
Как вам такой логически выстроенный императив:
«Кто за нас — иди за нами!»
Или вот "военный" философизм:
"Пушки к бою едут задом"
Мне больше всего нравится этот:
"В России три категории людей: гении, жулики и лентяи. Но гениям не достаёт жуликоватости, жуликам — гениальности; лентяи же надеются на гениев и жуликов".
Полагаю, что себя Иван Сергеевич причислял к категории гениев, потому что лентяем он точно не был, а жуликоватость несовместима с непрерывными возлияниями, потому как пьяный человек - искренний и добрый, готовый делиться с ближним самым ценным, что у него есть, например, женой.
Жена, жена, какая встреча!
Сейчас уже не узнать по какому принципу поэт Рукавишников выбирал себе подруг жизни, но подбор рифмы в имени-фамилии женушек явно присутствовал.
Первая звалась Ирина Дусман.
Вторая - Нина Зусман.
Поэтически совершенный выбор!
Первая родила единственного сына Даниила, следы которого теряются на российских просторах. Известно только, что жизнь его была коротка и закончилась в 1929 году, на год раньше ухода его папеньки, Ивана Сергеевича.
А вот вторая супруга оставила о себе память, отраженную в воспоминаниях сразу нескольких мемуаристов.
Первая жена Александра Ивановича Куприна, Мария Иорданская, вспоминала:
"18-летнюю красавицу-еврейку (девичья фамилия Нины – Зусман) Рукавишников встретил в Крыму. Чтобы она смогла выйти замуж за православного, ее необходимо было перекрестить.
Все население Ялты сбежалось к церкви смотреть через окна, как будут опускать эту девицу в купель – совсем голую или в трусиках.»
Вечно молодой, вечно пьяный
Главные же события в жизни нашего героя начались после большевистского переворота, в бурное течение которого Иван Рукавишников занырнул с блаженной улыбкой уверенного в благосклонности судьбы человека.
"Вечно молодой, вечно пьяный," он запросто гулял по кремлевским этажам, заглядывая на посошок то к Демьяну Бедному, то ко Льву Каменеву, то к Анатолию Луначарскому.
У Владислава Ходасевича об этом "белом коридоре" кремлевского этажа, где жили вышеуказанные товарищи, есть замечательное эссе. Мы приведем из него строки, касающиеся Рукавишникова.
Итак, группа неприкаянных литераторов в достойном составе (Ходасевич, Белый, Пастернак, Балтрушайтис, Чулков, кто-то еще) напросилась на встречу с Луначарским, чтобы излить тому грусть-кручину на голодную и холодную жизнь при новой власти.
Владислав Фелицианович вспоминает:
"Поздоровавшись, сели мы как-то нескладно, чуть ли не в ряд. Луначарский сел против нас, посреди комнаты. Позади его помещался писатель Иван Рукавишников, козлобородый, рыжий, в зеленом френче. Когда мы вошли, он уже сидел в большом кресле, с которого не поднялся ни при нашем появлении, ни потом. Он только слегка кивнул головой, что-то промычав. Его присутствие, так же, как неподвижность, слегка удивили нас. Но позже всё объяснилось."
Нарком был любезен, однако сразу дал понять писателям, что "весны ждать не приходится" и, что "лес рубят - щепки летят". Иными словами, власть пролетариата требует от тружеников пера именно ей, власти, нужные стихи и рассказы.
Ходасевич после пересказа речи Луначарского продолжает :
"...стало уже окончательно ясно, что с ним говорить не о чем и не к чему. Однако, мы все ощущали такой стыд за него, что не имели сил просто встать и откланяться. Казалось, аудиенция кончена. Но тут Иван Рукавишников зашевелился, сделал попытку встать с кресла, затем рухнул в него обратно и коснеющим языком произнес:
-Пр-рошу.... ссллова..."
Когда такие люди просят слова, даже наркомы не смеют им отказать, не то что бедные писатели.
Слово Рукавишникову (из эссе "Белый коридор")
Пришлось остаться и битых полчаса слушать вдребезги пьяную ахинею. Отдуваясь и сопя, порой подолгу молча жуя губами, Рукавишников "п-п-п-а-аазволил п-п-предложить нашему вниманию" свой план того, как вообще жить и работать писателям.
Оказалось, что надо построить огромный дворец на берегу моря или хотя бы Москва-реки... м-м-дааа... дворец из стекла и мррра-мора... и ал-л-люми-иния... м-м-мда-а... и чтобы все комнаты и красивые одежды... эдакие хитоны, - и как его? Это самое.... - коммунальное питание.
И чтобы тут же были художники. Художники пишут картины, а музыканты играют на инструментах, а кроме того замечательнейшая тут же библиотека, вроде Публичной, и хорошее купание. И когда рабоче-крестьянскому пр-р-равительству нужна трагедия или - как ее там? - опера, то сейчас это всё кол-л-лективно сочиняют з-з-звучные слова и рисуют декорацию, и все вместе делают пластические позы и музыку на инструментах.
Таким образом ар-р-ртель и красивая жизнь, и пускай все будут очень сча-а-астливы. Величина театрального зала должна равняться тысяча пятистам сорока восьми с половиной квадратным саженям, а каждая комната - восемь сажен в длину и столько же в ширину. И в каждой комнате обязательно умывальник с эмалированным тазом.
Я думаю, что такой смелости фантазии и палитре воображения позавидовал бы и сам Остап Бендер.
Три зайца от Луначарского
Но самое удивительно, что план пьяного Рукавишникова в скором времени обрел реальные черты. Это хитрован Луначарский придумал суперский план, как одним Дворцом убить даже не двух, а трех зайцев!
Заяц первый
Отдаем под Дворец Искусств особняк на Поварской улице, принадлежащий графине Соллогуб, бывшей фрейлине императрицы. Пусть писатели и поэты развлекаются, творят и любят друг друга в укромных комнатках особняка, а своей любовнице Наталье Розенель отведем уютный флигель, где встречаться с двадцатилетней актрисулей наркому будет и приятно, и полезно. Можно попутно и творцов навестить, пообщаться с интеллигенцией.
Заяц второй
Назначаем на роль начальника Дворца его идеолога Ивана Рукавишникова. И писатель, и неконфликтный, и вечно пьяный, а значит и безопасный. Подмахнет любую накладную и не спросит, что там написано.
Заяц третий
Женушка-то у Ивана Сергеевича, ох, и хороша чертовка. Через пьяного муженька Анатолий Васильевич планировал выйти и на молодуху Ниночку. И вышел-таки. Пока Рукавишников проводил в зале заседаний бесконечные собрания и вечера, похотливый нарком уже был в комнатке черноглазой хохотушки Зусман...
Цирк да и только
Луначарский умел благодарить своих многочисленных молодых любовниц. Люди становились и руководителями ансамблей, и возглавляли балетные школы, или вот, как Ниночка Зусман-Рукавишникова, получила в свое распоряжение все цирки страны, став комиссаром по циркам.
А вы удивляетесь, что современные девицы с дутыми губами, рулят многомиллионными "бэхами" и "ауди." Цирки на блюдечке в подарок за подаренное удовольствие - вот это уровень большевистского наркома!
В памяти обитателей Дворца Искусств Зусман-Рукавишникова осталась как самая яркая его обитательница:
«В центральную театральную залу с амурными лепными потолками и чуть ли не елизаветинскими хрустальными люстрами, шумя муаровым или парчовым платьем, в «татьянинском» глубоком декольте и театральной прическе с парикмахерскими локонами, в кинематографическом гриме, вплыла «роковая брюнетка» с непросветными ультраегипетскими глазами и бровями, закрываясь кокетливо огромным страусовым веером».
Это пишет полупоэтесса и светская львица Нина Серпинская, сама обитавшая в этом чудо-Дворце.
Ей вторит Вадим Шернешевич, который в своем "Великолепном очевидце" повествует:
«Долгие годы Рукавишников был женат на какой-то брюнетке, купеческой дочери из Одессы. Жил с ней недружно и оборванно. Позже она стала комиссаром цирков, и Рукавишников выступал несколько раз в цирке: читал стихи с лошади. Конечно, свалился.
Брюнетка вышла замуж за циркача Дарлея, необыкновенно подозрительного и ловкого человека. По этому поводу ходили веселые частушки. Дарлей скоро стал директором цирка. Супружеская пара долго жонглировала наркомпросовскими сметами.
В то время я был журналистом. Много писал о том, как при помощи проворства рук у четы появились автомобили, а дела в цирках шли “спустя рукавишки” (черная купеческая дочь фамилии не переменила)."
Шершеневич, уже после побега Нины от Рукавишникова, встретился с бывшем мужем и рассказал ему историю, как на него на огромной скорости выскочил автомобиль. Чудом "великолепный очевидец" успел отскочить, но заметил в окне авто смеющиеся лица цирковых плутов Дарлеев.
Иван Сергеевич внимательно выслушал, подумал и на полном серьезе заметил "Странно, что она вас не задавила. Она вас очень не любила"...
Стихи и жизнь были с вывертами
Впрочем Дворец Искусства, которому Маяковский придумал другое имя - "Дворец паскудства", просуществовал недолго. Всего два года (1920-1921) голодным писателям выпало небольшое послабление, а затем какая-то высокая комиссия нашла массу ошибок в отчетности, да и кормить всю эту литературно-художественную братву стало накладно (да и незачем, - уже раскочегаривались "философские" пароходы), дворец быстренько прикрыли, открыв на его месте Литературный институт.
Иван Сергеевич Рукавишников и здесь нашел применение своим силам и талантам, обучая студентов искусству стихосложения. Бывший князь и внук московского губернатора Сергей Голицын, сохраненный Советской властью, как доказательство ее гуманности, учился в этом институте, вспоминая о своем преподавателе:
"Иван Сергеевич Рукавишников читал у нас стихосложение. <…> Стихи он писал с вывертами. Будучи напечатанными, строки располагались в виде геометрической фигуры — треугольника, звезды, трапеции, еще как-то.
С вида он был похож на мушкетера, хотя без шпаги, ходил в плаще, в широкополой шляпе, только без пера, в сапогах с широкими отворотами и носил длинные рыжеватые кудри и длинные, как два горизонтальных прутика, усы и длинную, узкую бородку в стиле Людовика ХIII"
Мушкетер на кафедре стихосложения - это же так романтично. Вот только своим традициям и устоям мушкетер не изменял и в 50+. Кто-то из современников вспоминал, что пьяненького Ивана Сергеевича кондуктора порой выталкивали из трамвая, мол, в "таком виде не положено".
"Вагоноуважатые" не знали, что это творческий человек, к тому же болеющий, а водочка крайне необходима и тем, и другим даже по отдельности.
А уж если в одном флаконе - то это эликсир жизни, которая завершилась в 1930-ом все от той же оказавшейся неизлечимой болезни.
Остались захоронение на 15-м участке Ваганьковского кладбища и 20 (двадцати-!)-томное собрание сочинений.
А это, согласитесь, немало....