Это был знойный день, и судьба собиралась вот-вот расставить всё на свои места.
Сегодня в городе Вельт на главной площади, где обычно местные торговались и устраивали разного рода веселье, должны были повесить двух поэтов за их стихи. Народ толпился, расталкивал друг друга, да только чтобы как-нибудь повнимательнее рассмотреть этих согрешивших, неправедных творцов, что смели открыто говорить о тех вещах, о которых говорить не стоило.
Нарушители стояли на эшафоте, а на их шеях туго были затянуты петли, но не до такой степени, чтобы им невозможно было дышать. Один из них смотрел спокойно-погружённым взглядом на шпиль одного здания, и смотрел так, словно находил в нём что-то примечательное, имеющее важнейший смысл. То был Гехирн Индивидуалес. Стоявший же рядом с ним человек, который приходился ему братом и был младше на два года, имел имя Хэрц Индивидуалес. Его же взгляд выражал некоторую злобу, смятение, словно он не хотел вот так прощаться со своей жизнью.
Для казни всё уже было готово, даже палачу Праиудикиуму, большому и высокому мужику, расхаживающему по эшафоту, уже не терпелось совершить предписанное. «Сейчас-сейчас, скоро это случится, скоро я дерну за рычаг и всё разрешится» – вероятно, думал он.
Все ждали появления судьи Социума и его свиты, ибо без его разрешения ничего не осуществлялось. Судья Социум был что-то вроде божественного существа, просто гласно так никто не думал. Ни один судебный процесс не считался закрытым, пока Социум не скажет своё, последнее слово; никто не смел перечить ему или сомневаться в его решениях, а если подобное и происходило, то того нарекали клеветником, препятствующим процессам естественным; никогда не бывало такого, чтобы Социум был не прав в своём выборе.
Именно этого человека сейчас ждала вся площадь. И судя по тому, как вдруг зашуршала толпа в том месте, откуда из-под арки одного из зданий к специально отведённому месту перед эшафотом должен был выйти Социум со своей свитой, он должен был сейчас появиться. И это правда случилось: через пару мгновений несколько людей, впереди которых шёл Социум в белой драпированной накидке, украшенной красным шёлком и золотыми вкраплениями, и кожаных сандалиях, стремительно шагали к своему месту. Своим видом и решительным взором судья очаровал толпу, по которой в разных вариациях понеслись слова: «Да это же он, и как великолепен!».
Взобравшись к трибуне, на которой лежал папирус с приговором, Социум поприветствовал толпу, подняв руку над собой. Одного этого жеста было достаточно, чтобы толпа заликовала.
– Приветствую вас, дорогие граждане, – громко сказал он. – Сегодня я являюсь судьёй для этих двух юношей, что возомнили себя великим и способными встать выше человеческого принципа. И пусть незримая рука Всевышнего и беспристрастие моего разума помогут мне в этом деле. Сейчас у меня в руках, – и судья поднял папирус, дабы продемонстрировать его публике, жадно слушавшей каждое слово и смотревшей за каждым его движением, – находится документ, в котором в полной мере указаны причины, по которой эти молодые люди, вступив на путь неправды и греха, оказались на эшафоте. И я хочу сказать вам, граждане…
– Господь всемогущий, повесьте уже нас!
Уверенная речь судьи резко прервалась, а его взгляд, как и взгляды других присутствующих, устремились к источнику шума. Это был Хэрц, который был явно зол.
– Простите? – уважительно поинтересовался Социум.
– Мне никогда не нравился подобный тон. Формальности… чёртовы формальности!
– Уважаемый Хэрц Индивидуалес, – начал учтиво Социум, – мне не понятно это сейчас. Чтение приговора есть важная часть судебного процесса.
– Ну так читайте же, чёрт вас побрал! Устраиваете представление на потеху публики, да будто они не знают, что всё предрешено, и нас показательно повесят.
После сказанных слов, публика бурно зашумела, и в этом гуле выражалось недовольство.
– Тише, прошу вас, тише! Уважаемый Хэрц Индивидуалес, – по слогам произнёс судья.
– Судья Социум, – вступился вдруг Гехирн, перебив говорившего, – не сочтите за грубость резкость и вспыльчивость моего брата. Мы, а я в частности, настоятельно просим вас продолжить.
Некоторая неловкая пауза повисла в воздухе. Толпа недоумевала и не знала, молчать или злиться, Хэрц странным взглядом, мол, что же ты, брат, сделал, смотрел на задумчивого Гехирна, а судья глядел на нарушителей так пристально, будто пытался что-то особенное найти в их внешнем виде.
– Так я всё же продолжу, с вашего позволения, – сказал Социум. Он хотел было договорить свою речь, которая, очевидно, была заранее подготовлена и отрепетирована, но произошедшая ситуация заставила судью отказаться от изначальной задумки.
– От имени города Вельт, – начал твердить Социум, развернув папирус, – по поручению его законных властителей судьями, являющимися одной из главных управленческих сил, выносится приговор в отношении граждан сего города, а именно Хэрцу Индивидуалесу и Гехирну Индивидуалесу…
«Ох уж эти треклятые формальности!» – думалось в этот момент Хэрцу.
«Как же высок этот шпиль и как интересно освещает его солнце» – думалось в этот момент Гехирну.
–… по делу о незаконном создании и распространении литературного творчества, а именно стихотворений, которые пагубным образом могли влиять на граждан, – договорил судья. – Хэрц Индивидуалес за создание и распространение таких стихотворений, как «В час разврата», «И нет противнее ничего, чем низость человека…», «Грязь», «К слабым и обиженным», «Мечтаю я освободиться…» и «Эпиграмма к человеку», был осужден и, по заключению суда, приговорён к смертной казни через повешение. Гехирн Индивидуалес за создание и распространение таких стихотворений, как «Смысл», «Жизнь», «Быть может, зря я существую» и « Предкам», был осуждён и, по заключению суда, приговорён к смертной казни через повешение. Именем Всевышнего и красной печатью приговор обязан быть исполнен.
После того, как заключительная фраза была сказана, вся площадь на несколько мгновений затихла так, будто бы пространство и время схлопнулись в одно ничто. В этой быстрой паузе выражалось осознание всех присутствующих, что с минуты на минуту произойдёт то, для чего они все здесь и собрались. И вдруг раздалось оглушительное, всепоглощающее ликование толпы.
– Да! Так им и надо! Пусть будут знать, как свои стишки писать! Повесить негодяев! Долой, долой нарушителей! – раздавалось со всех концов площади.
Самодовольная улыбка Социума, растянувшаяся в этот момент, выражала солидарность и гордость за правильные убеждения сограждан. Он посмотрел в строну нарушителей с тем, чтобы увидеть страх, повиновение и странное чувство, когда твоя жертва, наконец, признаёт, как ты самонадеянно убеждаешь себя, ошибки и грехи, слёзно раскаиваясь. Но каково же было удивление Социума, когда ничего из этого он не увидел ни в Хэрце, ни в Гехирне. Первый, опустив голову, выражал своим лицом грустную скорбь, которая уходила внутрь его и задумчиво пыталась осознать происходящее; второй же выглядел беззаботным, словно ничем не обременённый ребёнок, любопытно хлопающий глазами и улыбаясь всему новому. Вкус победы Социума резко сменился разочарованием, что он попытался скрыть, наклонившись вниз, будто бы потянувшись поднять что-то упавшее у него. Находясь под трибуной, тот привёл себя чувства, натянул вновь улыбку на лицо и вернулся в исходное положение.
Дело начинало затягиваться, а потому судья прервал восторг толпы, высоко подняв руку над собой. Толпа, увидев этот жест, немедленно затихла. После Социум проговорил:
– По нашим правилам, чтобы остаться честными перед сущностью гуманности, перед исполнением приговора у нарушителей имеется возможность дать последние слова и просить исполнить последнее желание. Напомню вам, что у нас есть условия по каждому из пунктов. Говоря последние слова, нарушитель не имеет права делать это больше трёх минут, что будут регламентировать песочные часы; называя своё последнее желание, нарушитель не имеет права просить о помиловании, богатстве и наделении особыми правами кого-либо. Начнём с вас, уважаемы Гехирн Индивидуалес.
Обратившись к нему, Гехирн будто бы вернулся в реальность из страны грёз: такими слегка непонимающими и добрыми глазами взглянул он на судью.
– Да? – отозвался нарушитель.
– Ваши последние слова. Я прошу вас.
После сказанного помощник судьи Опиньо, молодой и выстеганный под канцелярский склад ума, поставил на трибуну перевёрнутые песочные часы из стекла, в которых уже стекал песок сверху вниз.
Все приготовились слушать Гехирна, однако тот молчал, рассматривая небо. Его взгляд говорил, что он думает, но явно не о последних словах. Недовольство в толпе из-за ожидания, выражавшееся во вздохах и словах: «Ну что же он молчит?», нарастало с каждой пройденной секундой, каждой упавшей песчинкой на дно одной из сторон часов.
– Это и есть ваши слова? Уважаемый Гехирн Индивидуалес, вы будете говорить? Прошу вас, не затягивайте, – настаивал Социум.
– Вы не задумывались, как завораживающе выглядит небо? – заговорил вдруг Гехирн, оторвавшись от того дела, которое находил увлекательным. – Оно такое большое. Нам, возможно, было бы хорошо быть вместе под ним.
Сказав это, он вновь перевёл взгляд на небо. Судья уловил интонацию его фразы и сказал:
– Раз это все ваши последние слова, назовите ваше желание.
Ни прошло и секунды от того, как судья Социум договорил свою фразу, а Гехирн чётко и сполной уверенностью произнёс:
– Развяжите моему брату руки.
Сказанное заставило ахнуть толпу, будто Гехирн попросил о чём-то сверхъестественном и удивительном, а судей задумчиво нахмуриться.
– Но позвольте…
– В ваших запретах не говорилось об этом, – предвещая возражение судьи, перебил его Гехирн.
– Я протестую! – вдруг выступил вперёд Опиньо. – Формально говоря, вы нарушаете пункт «о наделении особыми правами кого-либо». Судья Социум, я прошу вас и очень настоятельно: не дайте законам и правилам быть нарушенными!
Строгость и приверженность Опиньо поразила судью, однако финальное слово оставалось за ним. Подумав некоторое время, Социум сказал:
– Нарушая закон, за что прошу прощения у совести, и нарушая устои Всевышнего, за что молю его о помиловании, я вынужден исполнить волю этого человека.
Решение судьи вызвало некоторое негодование в публике, но лишь в душе – снаружи все были согласны с этим заключением.
Палачу подали знак. Праиудикиум, который так же был не рад произошедшему, с некоторой злобой шёл к Хэрцу. Взгляд палача встретил взгляд жертвы: он был решительный и гневный. Руки были освобождены. Пока Хэрц разминал их, ведь тугая верёвка не позволяла нормально циркулировать крови в том месте, Социум попытался сказать:
– Итак, ваши последние…
– Да к чёрту, к чёрту! Похороните свои формальности вместе с условиями, без которых вы никак не можете! – перебил того Хэрц, указывая пальцем вниз.
Намерение Гехирна заключалось в том, чтобы дать своему брату возможность высказаться максимально красноречиво и полноценно. Жестикуляция была неотъемлемой особенностью.
– Я не хочу вас слушать, мне это надоело! Раз вы позволяете мне говорить, и раз я буду всё равно повешен – я охотно воспользуюсь этим.
В этот самый момент случился настоящий крик души, разлетевшийся по всей площади. Хэрц, крутясь вокруг себя, чтобы видеть всю публику, ибо верёвка на шеи не позволяла ему перемещаться по эшафоту, и жестикулируя, разгорячёно стал говорить:
– Люди, я смотрю на вас и нахожу вас очень глупыми дикарями! По вашей злости и нежеланию каждого быть честным перед самим собой мы с братом оказались здесь. С другой же стороны, я высокомерно, надменно восклицаю: «Насколько же большой гнойник вскрыл я с братом, что мы теперь здесь из-за придуманных законов, которые защищают вашу психику от горькой правды вашего гнусного существа!». Стихотворения, арест, допрос, суд, приговор, а теперь и казнь – всё это вызывает во мне чувство триумфа, победы над принципами и тенденциями. Впрочем, ровно в ту же секунду мне грустно от вашей реакции на это. Вместо желания увидеть истину, вы, все вы, предпочли так приятную на вкус ложь. А вы, ох, великий вы наш (он повернулся и обратился к судье Социуму), как же вы всё это грамотно и выгодно извернули! В погоне за верным вниманием к своей личности вы сказали всем им: «Не беспокойтесь, люд мой добрый, эти стихи, эти ничтожные стишки, будут уничтожены, а авторы убиты!». Так теперь на миру проблемы решаются?! А они этого и хотели! Вы – выгоды, они – правильные слова. Ведь скажи людям то, что они хотят услышать, и ты им понравишься. В таком случае, я с братом не хотел нравиться никому. И ещё тогда в здании суда я посмеялся над вашей фразой: «Это же вы исключительно про себя писали?». Не спорю – человек я был дрянной, добавлю, впрочем, что любой человек по своему существу дрянной. Брат может подтвердить, как по вечерам я засиживался в кабаках, бедокурил с легкодоступными барышнями и тому прочее, и во всех этих стихах есть часть меня, моего страдания. И мне хватило достоинства признаться и себе, и остальным в этом. Но ваше «исключительно»… позвольте, вот, кажется… да. Глядите (Хэрц указал на какого-то мужчину в толпе, который немедленно опешил и приковал к себе взгляды), я знаю его! Я много раз видел его в кабаках. Здорово ты, конечно, тогда с той белокурой, ох… Или вот там, да, мне не кажется (он указал на девушку в толпе, которая тут же попыталась спрятаться от обращённого на неё внимания). Эту девушку, по рассказам моего брата, застали за изменой несколько лет назад пару мужчин, от чего она, чтобы спасти репутацию, открестилась тем, что отплатила натурой. И таких здесь много, очень много, неверных и грешных, раз это слово у вас в обиходе, но вы не замечаете их, вы не судите. Почему же, судья Социум? Только лишь потому, что у них нет дара в сложении слов в стихотворения? Потому, что они не умеют творить и не умеют привлечь этим внимание? Но в том-то и дело. Вам выгодно держаться сообща, вам выгодно быть толпой, что может задавить численно одиночку. А мы становимся изгоями за то, что ваше паршивое самолюбие было так достоверно затронуто. Стало быть, писал я не только от лица своего героя, в котором выражался я, но и от лица самого человека. Но вами руководит правило: «Если я не вижу проблемы, значит, её нет». Но объявились мы, которые не побоялись пойти вопреки, и всё ваше горячо любимое начало рушиться. Тогда вы удобно сказали: «Этого нет, всё это они придумывают». Судья Социум, всё это было и до нас – мы лишь стали теми, кто обозначил. А потому я заявляю в последний раз: люди, меняйтесь или примите с честью! На все эти заявления мой брат, конечно, скажет, что всё это бессмысленно, ибо человеческая жизнь замкнута сама в себе и ограничена изначально. И в чём-то я буду с ним согласен, но я не теряю надежду. Я верю, что изменения возможны. Не сейчас, так через некоторое время! И пусть мы, не великие поэты, не гении, но совершившие попытку, будем одними из тех, кто положит сему начало. И тогда…
– Время вышло, уважаемый Хэрц Индивидуалес! – сказал Социум. Он всё это время смотрел в сторону эшафота, и о том, что песок из верхней части часов скоро окончательно окажется на дне, ему обозначил Опиньо.
Но Хэрц не собирался заканчивать.
– И тогда, – продолжал он, – тогда мы сможем постичь наше настоящее величие. Тогда…
– Уважаемый Хэрц Индивидуалес, – настаивал Социум.
Непродолжительная неразбериха закончилась тем, что Праиудикиум подошёл к нарушителю и схватил за горло, показывая, что лучше тому замолчать.
– Стой! Оставь, – остановил палача судья.
Праиудикиум отпустил шею Хэрца и отошёл. Последний перестал говорить, смотря содрогающимся взглядом вокруг.
На площади стояло полное безмолвие, слышно было лишь всеобщее напряжённое дыхание. Молчание это прервал судья.
– Что же, – начал он таким голосом, будто бы долго решался, говорить надуманное или нет, склоняясь более ко второму, – если это все ваши слова, то…
Он остановился. Социум оглядывался по сторонам. Всё, казалось, смотрело на него: не только люди небольшой площади, но вся вселенная. Мгновения спустя улетучившаяся самоуверенность вернулась к судье. Наконец, он произнёс фразу, которую от него ждали:
– Я приказываю привести приговор в исполнение.
Толпа обрадовалась. Палач, с трепетом жаждущий заключительного момента, подошёл к рычагу, что должен был опустить пол под ногами нарушителей. В этот момент Хэрц что-то негромко говорил Гехирну. Как позднее скажет Праиудикиум, он говорил: «Пусть хоть всех перевешают. Возможно, нам воздастся». Палач дёрнул рычаг. Через секунду все услышали звуки хрипения и видели судороги. Ещё через минуту хрипения и судороги прекратились. Ещё через минуту, вдоволь насмотревшись, толпа стала расходиться, ибо всё уже прошло и интереса более не вызывало. Ещё через три минуты обездвиженные тела сняли с верёвок, словно мёртвую рыбу, что подвешивали для сушки где-то на балконе.
#рассказы #литература #современная литература #чтопочитать #проза #философия #рассказожизни #современнаярусскаялитература #современнаяпроза #современнаярусскаяпроза