Глава предыдущая:
Зима пришла внезапно. Еще недели две назад лес дышал хмурой осенью. Под опавшими листьями прятались последние грибы. Толстые, как успешные купцы, душистые, с блестящими влажными шляпками. Такие грибы хороши со сладкой желтой картошечкой, жаренной на сале до золотистой хрустящей корочки. К картошечке непременно нужна густая свежая сметана и зеленый лук. Лук целиком, не нарезая, положишь на мягкий румяный хлеб, да ешь вприкуску, запивая крепким травяным чаем…
Емеля сглотнул набежавшую слюну, плотнее запахнул тулуп и поправил коромысло. Холодно! Лежать бы сейчас на теплой печи, а не переться сквозь снег за водой, в прорубь. Только невестки грозились, ежели воду не принести, оставить Емелю без подарков с ярмарки, на которую уехали старшие братья. А так знай бы себе с боку на бок переворачивался, да в потолок поплевывал.
Еще и зима эта. Внезапно грянула, стервь колючая. В три дня насыпало снегу по колено, морозец пришел, разрисовал окна ледяными узорами, разрумянил девичьи щеки. Емеля зиму не любил, все больше дома сидел, в тепле, да вот надо же, уговорили, окаянные… Прорубь, как и стоило ожидать, за ночь подмерзла, пришлось колоть тонкий еще ледок небольшим ломом, который, как было ни лень, Емеля притащил с собой. Потом, ежась от холода, черпать студеную воду деревянным ведром.
Из проруби высунула крупную голову шальная щука, раскрыла зубастую пасть в надежде глотнуть воздуха, да тут же и получила коромыслом по башке. Емеля, с перепугу лишивший рыбу сознания, умудрился-таки ухватить ее за жабры и вытянуть на лед.
- Вот это я удалец, – обрадовался парень, почесывая голову под съехавшей на затылок шапкой. – Пошел за водой, а принесу целую уху!
Емеля сунул рыбину головой вниз в полное до краев ведро, отчего вода расплескалась во все стороны, да и пошел, насвистывая, домой. Рыбий хвост задорно болтался из стороны в сторону, в такт размашистым шагам. По дороге очень вкусно мечталось о жирной, горячей, наваристой ухе… И о печке, само собой. Как же зимой без печки?
Одичавшая печка, выпущенная Колобком на вольные хлеба, как-то сама собой прибилась к одинокой лесной избушке. Нашла в ней родственную душу: избушка вполне бодро бегала по двору на собственных, хоть и куриных, ногах. Как печка продиралась в лес сквозь заросли и бурелом – загадка. Видимо, были в ней задатки следопыта. И хитрость немалая: избу заметила, когда та от Аленкиной мачехи возвращалась, и поехала за ней тишком. Потом затаилась на время, а на свет вылезла ближе к осени. Так размышляла Яга, разглядывая укатанные печкой грядки.
Все труды пошли насмарку: овощи раскатаны по двору тонким несъедобным слоем; целебные травки безжалостно подавлены; менее безобидные растения – с гарантией сожжены выпавшими из печки угольками. Та, видимо, за время скитаний оголодала, да нажралась в лесу сушеных ветвей. Так нажралась, что из заслонки угли посыпались, благо, лес не спалила.
Изба вместе с куриными ногами наследовала куриные же мозги, поэтому печке обрадовалась и беспорядок довела до идеального хаоса: наглухо заезженный огород местами был раскопан громадными лапищами. Видимо, изба хотела угостить новую подружку вкусными жирными червячками. Яга отлучалась по своим ведьминым делам на пару часов, а теперь глядела на разруху налитыми кровью глазами. Казалось, еще чуть, и пар из ушей пойдет. Баюн, пристроившийся у нее на плече, бессовестно хохотал.
- Эт-то что еще такое?! А ну, брысь! Катись отсюда по-хорошему, а не то по кирпичику развалю! – завопила Яга и погнала печку прочь, размахивая любимой метлой. Печке игра понравилась: она каталась вокруг ведьмы и задорно подпрыгивала, отчего земля тряслась и бросалась в воздух мелкими камнями.
Не развалила. Только гоняла время от времени, да и то – ненадолго. В сердцах же клялась сбагрить печку первому попавшемуся дурачку, который себе такую «лошадку» пожелает. Так и дотянули до самой зимы.
Продолжение следует...