Монах Севастиан (Носовский), насельник Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря, напоминает молодым людям о том, как важно при воцерковлении обрести духовника. Хотя и оговаривается: «Нам, людям из мира, заквашенным на самолюбии и самости, на безбожной закваске, очень трудно вступить под руководство. Страшно оттолкнуться и поплыть… Все хочется коснуться пальцами дна. А надо смирить себя и довериться». Как это ему удалось? А вот как.
Лет за пять до Крещения его будущая крестная Вера Горохова привела молодого человека в Леоново, где в храме Ризоположения тогда служил отец Геннадий Нефедов.
Сам Володя (его имя до пострига) ничего в ту пору в религии не смыслил, может быть, и веры у него как таковой, признается, еще не было. Но батюшку он там уже увидел… увидал, вспоминает, его лицо… И про себя отметил, что таких светлых небесно-голубых глаз, глядящих на тебя с каким-то умиротворяющим спокойным бесстрастием, не встречал еще ни у одного человека… Это встреча первая.
Их познакомили значительно позже, года через четыре, на освящении квартиры его друзей – супружеской пары Виктора Леглера и Наташи Богдановой. Те жили в Ясенево. И несколько раз ему звонили: «Приходи на освящение квартиры, познакомим тебя с отцом Геннадием». А он, будучи огромного роста, косая сажень в плечах, хорошо начитан и весьма разговорчив, тут почему-то робел: интуиция подсказывала, что просто знакомством общение с таким батюшкой, скорее всего, не закончится…
Но все-таки пришел, и за стол после освящения их посадили рядом.
Во время трапезы отец Геннадий вдруг говорит:
– Может быть, нам Володя что-нибудь расскажет?
– Да мне рассказать-то, собственно, нечего людям церковным… Разве что могу передать о том, что слышал или читал.
– Ну, расскажите!
История первая: о том, как в христианском полку убыло
– Лет десять назад я услыхал о старце Таврионе (Батозском; †1978), – начал Владимир, – как о священнике, который тогда, в 1970-е годы, чуть ли не единственный проповедовал с церковного амвона Господа Иисуса Христа так, как будто в стране вовсе не бушевало безбожие. Летом 1978 года я поехал к нему в Латвию, где в Преображенской пустыньке под Елгавой он настоятельствовал уже второй десяток лет. Но мне пришлось его только провожать. В ночь накануне моего приезда он умер. На прощание со старцем собралось несколько сотен человек. Говорили, что за спиной у него было 27 лет тюрем и лагерей и что он в тех условиях ни на день не прекращал свою священническую службу. Меня тогда потрясло: вот я добрался до форпоста веры, а в полку христиан убыло…
История вторая: о том, как хорошо верить в простоте
Отец Геннадий немного помолчал, а потом говорит:
– Я тоже расскажу одну повесть, про то, как хорошо верить в простоте.
И рассказал историю, которую я только годы спустя нашел в тоненькой книжечке про старца Свято-Троицкой Сергиевой Лавры схиархимандрита Захария (†1936), а тогда впервые услышал ее из уст отца Геннадия.
…Один деревенский простец пришел в храм, ничего толком не понимая, и услышал в проповеди, что надо идти за Христом, взяв свой крест. Оставшись после службы, он спросил у батюшки: «Как это?» – «А очень просто: возьми крест и иди прямо», – ответил тот. Вопрошавший понял это буквально: вытесал себе крест, взвалил на плечи, потом дошел до своего храма, обогнул его и пошел прямо, куда вела дорога. Через какое-то время дорога привела его к монастырю. Привратник доложил о нем игумену. Тому, когда он выслушал пришедшего, пришлась по сердцу его удивительная простота, и он сказал: «Оставайся у нас, будешь храм сторожить».
Стали его оставлять в церкви на ночные дежурства. Вскоре заметили, что он хлеб приворовывает. Как-то раз кто-то из братии, проходя ночью мимо храма, прислушался и услышал, что этот новоприбывший с кем-то там разговаривает. Заглянул в окно: никого… Странно…
Стали за ним присматривать. Вызвал его в итоге игумен и говорит: «Рассказывай, мы все равно все про тебя знаем. С кем ты там ночью разговариваешь?» «Батюшка, я на вторую ночь увидел, что вверху, над иконами, – Человек на Кресте, я ему и говорю: “Ты что там делаешь? Небось есть хочешь? Спускайся вниз”. Он спустился. Я половину хлеба ему дал.
Он мне столько интересных историй рассказал! На следующую ночь я уже взял для него вторую порцию хлеба…» – «И что? Он этот хлеб брал и действительно ел?!» – «Да, батюшка, мы с ним вот так ужинали вместе. Он сказал, что скоро заберет меня к себе». «Вот тебе еще хлеба, – говорит ему игумен, – попроси у Него: пусть Он и меня заберет!» И что же… по прошествии нескольких дней умер простец, а через неделю – и игумен.
Почему опасно откладывать Крещение?
Отец Геннадий рассказал эту историю просто, без каких-либо выводов или назиданий, и дальше разговор перешел к обычным жизненным темам. А Володя больше уже ничего не слышал. Его до основания, вспоминал, потрясла эта история и сам рассказчик:
«ОН СУМЕЛ ЗАТРОНУТЬ ВНУТРИ МЕНЯ ТО, ЧЕМ Я НИКОГДА НИ С КЕМ НЕ ДЕЛИЛСЯ… ВОТ ЭТО СВЯЩЕННИК! КАЖЕТСЯ, ГОСПОДЬ СРАЗУ, БЕЗ ДОЛГИХ ПОИСКОВ, ПРИВЕЛ МЕНЯ К ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРОМУ Я МОГУ ПОВЕДАТЬ ВСЕ СВОИ ДО СИХ ПОР НЕРАЗРЕШИМЫЕ ВНУТРЕННИЕ ПРОБЛЕМЫ. СО МНОЙ, НАВЕРНОЕ, ТОГДА ПРОИЗОШЛО НЕЧТО ПОДОБНОЕ ЕВАНГЕЛЬСКОМУ ЭПИЗОДУ, КОГДА ГОСПОДЬ СКАЗАЛ НАФАНАИЛУ: Я ВИДЕЛ ТЕБЯ ПОД СМОКОВНИЦЕЮ (СР.: ИН. 1:48)».
Когда все уже прощались, батюшка, стоя на пороге, благословил, точно онемевшего, Владимира и сказал:
– Если будет возможность и желание, приходите к нам в Богородское.
Потом уже Володя узнает, что это тот самый храм Преображения Господня в Богородском, где ранее служил приходским казначеем дедушка отца Геннадия Андрей Козьмич Нефедов, который и воспитывал внука – будущего священника.
Владимир тогда как-то сразу расслышал внутренним вдруг обострившимся слухом, что стояло за этим простым «приходите». На этом они расстались.
…В то же лето в верховьях Волги, под Ржевом, он попал в катастрофу – в эпицентр урагана и чудом остался жив. Стихия обрушилась внезапно, после полнейшей тишины в природе (как это обычно бывает). Поваленным большим деревом до самого пола проломило крышу машины, в которой он было только открыл дверцу, чтобы убрать на сиденье рюкзак...
До этого он всё откладывал Таинство Крещения, хотя в бытии Божием не сомневался уже лет, наверное, восемь, читал толкования Священного Писания, пытался поститься и даже приходил, как и множество народу и сейчас, на Пасхальную службу. «Ум-то, – комментирует сейчас, – всё церковное принимал, но самостийная волюшка не готова была поставить точку на греховной жизни – раз и навсегда».
А тогда, в поваленном грозой лесу, посреди ливня и града, он вдруг очень резко и пронзительно почувствовал, что это уже было «знамение свыше». Оно последовало вскоре после того ненавязчивого слова будущего (или уже и тогда молящегося о нем?) духовника: «Приходите». Всё сошлось. Откладывать дальше Крещение было бы уже безумием и непростительным испытанием долготерпения Божия.
В Богородское он явился 1 сентября – как в первый класс, улыбается теперь. Батюшка вышел после службы из алтаря, стал благословлять всех, кто его дожидался. Когда очередь дошла до этой громадной и колоритной «первоклашки», то вместо «Благословите» из груди у него вырвалось глухое рыдание… – накопленное (за целые годы самостийности) напряжение «прорвалось наружу».
Отец Геннадий отвел вновь прибывшего в сторонку и спокойно так говорит:
– Нет-нет, так не надо, это у нас не принято. Лучше: Господи, помилуй! Господи, помилуй…
И рыдавшего его, вспоминает отец Севастиан, как-то сразу отпустил этот спазм. Даже стало как-то весело и легко, – уже при одном только упоминании имени Господа (сокращенной Иисусовой молитвы, которая теперь уже суть внутреннего делания у него – монаха).
– Я слышал, у вас катастрофа случилась? – спросил тогда, в то памятное 1 сентября, очень просто его батюшка Геннадий. – А ведь я вас звал… можно было избежать…
Духовник действительно тогда этому еще по-молодецки куражистому хлопцу передавал то и дело через знакомых: пусть, мол, придет, побеседуем. А он всё откладывал.
– Я тогда еще не был готов разговаривать со священником, – бормочет в ответ.
– А, ну это я понимаю… Та-ак… надо теперь уже начинать молиться.
Как молиться, когда не умеешь?
– Я не умею молиться и даже представления не имею, как это для меня возможно – обратиться к Богу, – сказал тогда Владимир.
– А тут и не надо каких-то особых представлений. Вы ведь верите, что Бог есть? (И так веско это сказал, выделив слово «есть».)
– Верю.
– Ну вот. Это – главное. У вас есть дома Псалтирь?
– Нет.
– Надо купить Молитвослов с Псалтирью. Иконочка есть какая-нибудь дома?
– Есть. Усекновение главы Иоанна Предтечи. Глава на блюде.
– Вот и хорошо. Поставьте перед собой икону, открывайте Псалтирь и начинайте читать. – (Будущий монах в свою бытность в миру до Крещения, было дело, выпивал – так что этот совет молиться перед иконой Усечения по итогам пьянки-пира главы лучшего из рожденного женами отрезвило, но еще один подарок, закрепивший урок от Господа, еще впереди…)
А отец Геннадий продолжал:
– БОГ ПРИСУТСТВУЕТ ПОВСЮДУ И ВАС СЛЫШИТ. СЛЫШИТ, ЧТО У ВАС НА СЕРДЦЕ.
– А какой псалом читать? (Владимир не знал тогда, что их сто пятьдесят.)
В этом диалоге батюшка каждый раз на несколько секунд задумывался… И его «первоклашка» понимал, что отец Геннадий молится, прежде чем ответить.
– Не так важно: какой откроется, тот и читайте.
Вот так у них и прошло первое, как смеется теперь отец Севастиан, «занятие по ликвидации молитвенной безграмотности».
Вскоре Вера Горохова (будущая крестная) принесла ему Псалтирь.
Начало было положено не совсем обычным образом (не с 1-го псалма «Блажен муж…»). У Владимира сестра – филолог. Она еще в школе просвещала его тьму сонетами Шекспира. Любимый сонет был 90-й: «Уж если ты разлюбишь, так – теперь…» И вот, по такой литературной ассоциации, у него сразу открылся псалом «Живый в помощи Вышняго…» Он потом быстро выучил его наизусть (еще в неведении о его особенном месте во всей Псалтири).
Почему грешник никогда не достигает цели?
В конце того первого их разговора в храме батюшка сказал:
– Приходите, будем с вами беседовать. Поговорим о Символе веры.
– А когда?
– Да хоть каждую субботу.
Вот так отец Геннадий положил начало «общецерковному образованию кающегося грешника», – опять иронизирует отец Севастиан, делясь своей историей.
В первый же их обстоятельный разговор в его маленьком кабинетике батюшка столько ему всего открыл про него самого, что он не переставал удивляться: каким образом он так точно попадает в цель?! (А слово «грех» – кстати, с греческого переводится как «промазать»; так что и становится понятно, почему у кающихся всё в жизни начинает происходить прицельней.)
Вот и этот умудренный священник с небесно-голубыми бездонными глазами говорил вроде как абстрактно, но этот пришедший, как ему казалось, на обычную беседу неофит чувствовал, как буквально каждое услышанное им слово проникает до разделения души и духа, составов и мозгов (Евр. 4:12).
По временам у Володи возникал протест, хотелось начать возражать. Батюшка это видел, но спокойно и размеренно продолжал говорить дальше. У слушавшего в памяти осталось всего несколько фраз отца Геннадия: «Ими этот хирург совершил самые существенные надрезы и отсечения, врачуя мою душу».
Больше батюшка никогда не возобновлял с ним такого рода хирургических собеседований, в некотором смысле страшных для неподготовленного человека. Тем более что операции на душе, в отличие от тех, которыми полосуют тело, проводятся принципиально без какого-либо наркоза...
От промышлявших выпивкой – к тем, кто решил «завязать»
В их первую беседу батюшка раскрыл перед внутренним взором Володи всю его подноготную, но сразу же набросал и траекторию пути: как дальше жить. И действительно, изумляется до сих пор так наставленный, по советам духовника все в жизни стало выстраиваться совершенно иным, надлежащим образом.
Пусть Владимир сначала и сокрушался: почему я не законспектировал тот разговор, – но потом отпустил это сожаление: может быть, этого и не надо было делать, так как слово батюшки и так работало в самой моей жизни.
Отец Геннадий тогда, после первого их разговора с глазу на глаз, сказал:
– С Крещением спешить не будем. Вот наступит Рождественский пост – попостимся, помолимся и в конце поста, Бог даст, покрестимся.
Был уже даже намечен конкретный день в конце декабря, но – когда он наступил… Крещение отложилось. Так было еще несколько раз: то батюшка заболел, то оказывался сильно занят – у батюшки и приходская семья огромная, и домашняя «малая» церковь совсем не малая...
В конце концов с третьей попытки 1 января Таинство состоялось. Промыслом Божиим некогда промышлявшему выпивкой парню предназначено было покреститься в день памяти мученика Вонифатия, покровительствующего тем, кто решил завязать. Потом уже новокрещеный прочитает его житие и поразится: надо же, как Господь и тут всё назидательно устроил. С того времени каждый год 1 января у Володи, а после и монаха Севастиана, это день Причастия, а 31 декабря, соответственно, подготовка к нему. Это вместо застолий, которые ранее он проводил на Новый год с друзьями, не подозревая о том, память какого святого празднуется в этот следующий за пьяной новогодней ночью день...
История заключительная: в христианском полку прибыло
Первые слова, которые отец Геннадий сказал после завершения Таинства восприемникам новокрещеного – крестным Вере Гороховой и Володе Рубцову, были:
– Ну что, дорогие родители, в нашем полку прибыло.
И Володя сразу же вспомнил, как сокрушался о смерти отца Тавриона: вот я приехал, а в полку Христовом убыло. Но Господь – Податель Жизни, Он только преумножает и взращивает – каждого в свой срок…
Потом Володя вновь в новом своем качестве пришел к отцу Геннадию в знакомый ему уже кабинетик, где они ранее по субботам разбирали Символ веры, и поинтересовался:
– Батюшка, вот вы меня покрестили, а что теперь?
Батюшка сразу понял, что вопрос был о внутреннем человеке.
– ПЕРВОЕ, ЧТО НЕОБХОДИМО ПРИОБРЕСТИ, ЭТО ЧУВСТВО ВИНЫ (ДЕЛАЕТ ДОЛГУЮ ПАУЗУ). ВТОРОЕ: ДУША ДОЛЖНА ПРИЙТИ К РАСКАЯНИЮ (ОПЯТЬ БОЛЬШАЯ ПАУЗА). НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ. ПОКА МЫ ОСТАЕМСЯ В ТЕЛЕ, НАДО УСПЕТЬ СТЯЖАТЬ ПО-КА-Я-НИ-Е (СКАЗАЛ ИМЕННО ТАК, ПО СЛОГАМ).
И эти слова – теперь уже монах отец Севастиан – как тогда слышит внутренним слухом. А еще вспоминает свой первый урок Иисусовой молитвы. И вместо рыданий – читает ее. У христиан так принято. Об этом ему сказал его духовник.
А еще ему, подвизающемуся теперь на суровых Соловках, часто вспоминаются слова, которые отец Геннадий любил повторять, – и благо если они в первую очередь касаются внутреннего человека: ЖИЗНЬ ЖИТЕЛЬСТВУЕТ.