Часть первая. Двадцать восемь ступенек в ад.
Вы бывали когда- нибудь в Бельведере?
В столице Австрии Вене, в «Национальной Художественной Галерее», в красивом дворцовом комплексе с парком, где толпы людей спешат познакомиться с картинами Климта и других художников?
Там, в запасниках Галереи под номером 7434 хранится рисунок австрийского художника, уроженца Вены Фрица Рокка Хумполеца.
Внизу подпись: Kursk 1942.
До боли знакомый Сергиево-Казанский собор — величавый и гордый среди военной разрухи.
Лист бумаги, цветные карандаши, акварель... Внимательно и с интересом всматриваюсь в рисунок, пытаясь рассмотреть детали, и вот уже сам рисунок всматривается в меня.
Долго, неизмеримо долго всматриваемся друг в друга, до боли в глазах, беззвучно. И вот уже рисунок не только всматривается в меня, но и начинает рассказывать... Звон в ушах нарастает, и разрывается каплями слёз, стекающими по щеке и падающими на ладонь, через минуту совсем не оставляя следов. На щеке остаётся солёная дорожка — память.
* * *
После лютой зимы, весна 42-го года в Курске выдалась не ранней, не дружной. Природа как будто ужаснулась тому, что происходило прошедшей зимой, и замерла в растерянности — в конце марта ещё местами лежал снег. С северной стороны разрушенных домов и сгоревших построек ещё не растаяли остатки почерневших сугробов, но Тускарь уже вскрылась, набухла талыми водами и вскоре Стрелецкая поплыла...
В полдень самые отчаянные офицеры вермахта в Курске любили выйти на высокий берег Тускари и удивлённо рассматривать Стрелецкую, да позировать на фоне разлива. Другие побаивались. Боялись налётов советской авиации со стороны Горелого леса. И танки прятали на западном склоне Курского холма. Капониры устраивали на Котовой Горе и Семёновском переулке, на Сторожевой, Лобановке и дальше до Пушкарной — для самолётов, атакующих с востока, это была «слепая зона».
Там, дальше, в Щиграх и Тиме той весной проходила линия фронта, и аэродромы в Тиме, Кшени и Касторном работали по Курску. Немцы хорошо выучили это название: Тим. Звучало легко и по-военному колко. Оттуда, из Тима прилетала Смерть, что бы забрать их души, а разорванные бомбами останки закопать в сквере на «Бородино».
* * *
Обергефрайтер Комендатуры, Фриц Рокка Хумполец обошёл воронку от бомбы, перешагнул через груду кирпичей и остановился у разбитого дома. Забора не было. Забор прошедшей зимой спалили в печках. Забор прошедшей зимой согрел и немцев, и русских.
Фриц вошёл во двор. Перед ним был дом, одна стена которого повалилась, крыша съехала, растопырив почти новенькие стропила. Из развороченной стены вывалилось несколько брёвен, когда-то служивших косоурами. На одно из них Фриц присел, достал лист бумаги, карандаши марки Фабер-Кастэлс и пристально всмотрелся в Собор, который собирался рисовать.
Фриц рисовал рисунок.
Фриц, выпускник венской Академии художеств, с большим опытом рисования архитектурных и исторических памятников Вены, Нюрнберга и Граца, наконец-то выбрал время, и оторвался от муторного написания табличек и указателей, развешивания их на столбах и стенах этого русского города, и занялся своим делом.
Он рисовал Собор и вспоминал Вену. Ту Вену, начала Первой Мировой. Тогда, в поисках работы, он заглянул в Художественную Лавку Райнхольда Ханиша на Рингштрассе. К тому времени на Рингштрассе уже было построено несколько общественных зданий, каждое из которых относится к определенному историческому стилю: неоклассический парламент, неоготическая ратуша, неоренессансные Бургтеатр, Опера, биржа и Университет; здания, которые венская интеллигенция в то время, и затем еще примерно полвека, считала верхом безвкусицы.
Ханиш оказался разговорчивым дядькой и, узнав, что Фриц выпускник Академии, тут же предложил ему работу.
- Знаете, молодой человек, я Вам буду давать открытки, Вы будете делать с них копии того же размера, будете рисовать Рингштрассе и, продавая рамы для картин и багеты, я буду прилагать к ним Ваши работы - оживим продажи, и Вам заработок. Согласны?
- Конечно согласен! - выпалил Фриц, с работой в Вене было туго.
- Только давайте договоримся сразу: Вы не будете считать себя великим архитектором, да и художником великим — всему своё время. А то до Вас работал у меня неплохой художник, но вот заносило его куда не надо: всю плешь мне проел. Начинал с того, что Рингштрассе — улица, в основу которой заложена «...конкретная политическая идея, что она мыслится как символ императорской власти, причем в эпоху, когда эта самая власть уже давно идет на убыль». Вот так! Мне-то что? А он заваливал меня чертежами, рисовал здания, здания, здания. Все как одно – в неоклассическом стиле – гигантские, циклопические сооружения с колоннадами и портиками... Ну, и заканчивал тем, что давай, плати больше. А я ведь ему платил 60 крон! Неплохие деньги по этой жизни...
- Этот парень из Вены? Из Академии?
- Нет, в Академию он дважды заваливал. Его звали Адольф. Адольф Гитлер.
Тогда ему это имя ничего не говорило. А сейчас... Сейчас он собственноручно развешивал в Курске портреты Гитлера в кабинетах Начальников Комендатуры и Гестапо на Гауптштрассе (до и после немцев — улица Ленина); кабинетах Абвера на Воротней и Абверштелле, детской школе диверсантов на Авраамовской (Добролюбова)...
***
В то утро соборному сторожу Пудычу нестерпимо хотелось выпить. И вчера хотелось, и позавчера, но каждый раз, когда он собирался утащить и пропить какую-нибудь вещицу, ему «давали по рукам». А сегодня, когда он хотел снести и пропить подсвечник, ему дали в рыло. Пудыч был вне себя, Пудыч метался по двору, Пудыч грязно ругался и угрожал.
Совсем потеряв рассудок, он решил «настучать». Он знал тайну Сергиево-Казанского собора, где он работал сторожем, и в отместку решил сдать эту тайну немцам. Вот, в ста метрах Гестапо, но Пудыч панически боялся этого дома на углу Ленина и Можаевской.
То, что он слышал от людей в городе про гестаповцев, заставляло его за квартал обходить этот дом.
Фриц рисовал рисунок.
Веру Котову 24 февраля вызвали по адресу Главная улица, 25. Это бывший дом дворянина Грошковского на углу Московской (Ленина, 25) и Можаевской. В 1920-е—30-е годы там был губернский отдел Рабоче-крестьянской инспекции, штаб 9-й стрелковой дивизии, штаб 55-й стрелковой дивизии. Осенью 1941 года – штаб истребительных батальонов.
Она пришла туда около 4 часов и ей объявили, что она арестована, всё отобрали и повели в подвал. Что бы хоть как-то бы заглушить страх, Вера считала ступени. Она насчитала их 28... Двадцать восемь.
Когда она очутилась в подвале, на неё смотрели 60 воспалённых и заплаканных глаз женщин всех возрастов. Некоторые с синяками, другие с опухшими лицами.
- За что вы сидите? - спросила Вера.
- За драку, - с иронией ответила тётка в мужских ботинках, и нараспев добавила, - « Хулиганы и воры в драке с немцем полегли, а законники, тихушники к немцам подались в прислужники»...
Вечером была проверка: наш русский, перечёл все фамилии, а узницы должны были отвечать слово «есть», после чего Вера спросила: «За что я взята?» Утром узнаешь - был ответ.
Утром, в 8 часов снова проверка, опять щёлкают запоры . Часов в 10-ть Веру вызвали и повели наверх. Она очутилась в комнате довольно грязной, где уже были пятеро немцев разных чинов и один русский.
Русский задаёт вопрос:
- Немецкий офицер спрашивает с каким партизаном вы встречались на Красной площади?
- На Красной площади я никакого партизана не встречала и не говорила; ходила на старую службу и узнала, что произошло с имуществом.
Немец стал кричать на немецком языке, который для неё ничего не говорил. Переводчик, пожилой поляк Рап принуждал её припомнить, а то ей будет хуже, но она придумывать не могла, потому что догадалась, что речь наверное идёт о её муже, так как он был начальник Истребительного батальона. Переводчик как раз перевёл на мужа:
- А где твой муж?
- Мужа призвали в армию и он выбыл в распоряжение Тамбовского округа,
Немец стал орать, сжимая кулаки. Переводчик тоже разорался:
- Твой муж уже стар для армии!
- В Курске, - Вера повысила голос, - много осталось юристов, которые помнят Приказ о мобилизации: высшие чины до 60 лет! А муж мой в чине полковника.
Немец орёт, Вера тоже повысила голос, Рап остановил её, мол - будет хуже, но она уже была взбешена, и получила в ухо...
Когда её провожали из комнаты, то переводчик сказал:
- Немецкий офицер отправляет тебя в подвал на месяц, и хорошенько подумай, какого партизана ты видела на Красной площади.
Есть на подвале давали 250 грамм хлеба, но не в одно время. Иногда в 2 дня, а то 4 дня воды не давали совсем. Только в дежурство одного охранника вечером, после ухода всей немецкой своры Гестапо, тот приходил и приносил кофейничек воды, да иногда брал наверх под видом уборки помещения больных женщин погреться.
Сидели разные. Дочь Уфимцева Надежда за то, что дерзила офицеру, за что она после допросов и издевательств была расстреляна. Сидели две комсомолки, перешедшие линию фронта и молодая женщина, и все трое попались… Одну комсомолку из Белгорода звали Вера Петрова, вторая Вера из Суджи. Третью женщину с высшим образованием уводили на допрос каждый день, и на лице её появлялось всё больше синяков и меньше зубов. Из трамвайного парка две коммунистки: одна Пахомова, и вторая Ненашева, Главхлеб Верютина - тоже партийная. Верютиной были богатые передачки, которыми она делилась между всеми. Сидела Осипенко, коммунистка, которая просидела два месяца.
Каждый день уводили, приводили, были истерики. Подвал перегорожен фанерой, никаких нар, спали вповалку. В четверг погнали прибирать камеру рядом, где до 20-х чисел февраля сидели евреи. В камере было навалено одежды всякой и посуды, всё это сносили в каморку там же. Внизу, среди хлама, были и серебряные вещи, всякие кувшины, даже ларчики.
У Гестапо было ещё два лагеря, куда сгоняли евреев со всего города: у Вокзала в Парке железнодорожников, и на Сосновской в Красной синагоге.
Двор синагоги обнесли колючей проволокой, выставили охрану. Каждое утро священник Михайловской церкви с дочкой, а жили они на Заречной, собирали передачки и несли на Сосновскую. Однажды им сказали: «Завтра не приходите — никого не осталось...» Немцы расстреляли всех евреев Курска. Тех, кто сидел у Вокзала, возили на расстрел в Щетинку; с Сосновской возили на Солянку…
А днём раньше в подвале Гестапо раздались шаги нескольких человек, и до женщин донеслись звуки пленных и стоны мужчин. Потом голос немца:
- НКВД, НКВД - человек терял память, ему давали передохнуть, и опять всё повторялось снова. Одного уносили, принимались за другого, и так в течение трёх часов.
Пятницу, которую все сидевшие давно очень боялись, называли «чёрная». Кого уводили в этот день, уже больше не возвращался. В одну из пятниц после проверки, в 9 часов открывается дверь: «Вызываются Вера Петрова, Вера из Суджи приготовиться -15 минут.» Вера из Суджи взяла мел и на стене написала неприличные слова, а Вера Петрова, прощаясь сказала: «Не обидно быть расстрелянной, но обидно задание не выполнила». Эту ночь никто не спал, но никто не произнёс ни одного слова. Суббота вечером опять вызывают ту, которая была вся в синяках, и она не вернулась обратно...
Фриц рисовал рисунок.
История тайны, которую фашистам решил сдать предатель Пудыч, началась девять лет назад. По Закону от 29 года, 19 января 1933 года президиум Курского городского Совета постановил расторгнуть договор с Сергиевской религиозной общиной об аренде церковных зданий. В этом же году Горсовет принял решение уничтожить собор, наряду с уничтожением и Георгиевской церкви (1754), и Николаевской церкви в Ямской слободе (1878), и Николаевской церкви на Торгу (XVIII век), и Покровской церкви (1720), и Церкви Флора и Лавра (1781) - Флоровской. Решения требовало формального согласования с Главнаукой и прочими-прочими инстанциями, что растянулось почти на год. Храм закрыли в 1934 году.
За сохранение Сергиево-Казанского Собора от уничтожения активно взялись старейшие курские художники Петр Константинович Лихин и Григорий Андрианович Шуклин. В то время это был отчаянный шаг. Отчаянный и не безопасный - священников партиями приравнивали к «кулакам» и ссылали в Сибирь, сотни «лишенцев» перемещались из города в район, из районов в ссылку. Да и в Курске в ссылке отбывало немало людей. Даниил Хармс и Александр Введенский в те годы жили через двор от Собора, такая у них ссылка - из Ленинграда в Курск.
Художники обивали пороги Горсовета, Горисполкома — всё тщетно. Начальство было занято обустройством столицы только-только образованной Курской области... Тогда Лихин и Шуклин нашли единственно правильное решение, которое устраивало всех: они предложили создать и открыть в стенах Собора Областную картинную галерею и изостудию. Председатель только образованного Облисполкома товарищ Царёв неожиданно поддержал идею и поступил по-сталински:
- Вы, товарищи художники, и займётесь организацией Областной галереи. Там же организуете работу Изостудии, и откроете «Антирелигиозный Музей».
Так Петр Константинович Лихин стал первым директором галереи, а 12 сентября 1935 года Галерею открыли.
Для создания экспозиции из художественного отдела краеведческого музея было выделено почти двести экспонатов - произведения западноевропейской и русской живописи, собранных из имений Барятинских, Нелидова, Ребиндеров, а также картины известных курских художников Вячеслава Шварца, Константина Трутовского, Ефима Чепцова и других, менее известных, но по-своему великолепных курских художников.
Собор, однажды спасённый художниками, отвечал взаимностью, надёжно спасая картины. Это и была та тайна, которая никак не должна была быть раскрыта фашистам. Но... нашёлся предатель — сторож Пудыч.
Фашисты и предатели — что может быть страшнее?!
Фриц рисовал рисунок.
Пудыч, пометавшись по двору, выскочил на Сергиевскую и почти бегом дёрнул в противоположную Гестапо сторону. Ноги его несли в Первомайский Парк. Там, в Летнем театре немцы держали конюшню, а его шурин там всегда с утра гужевался. Шурин был извозчиком на бричке Смялковского — городского Головы. Нашёл, настучал, попросил выпить. Шурин сказал: «Потом, как дело сделаем»... В то же утро «тайну» тот передал Смялковскому, который немедленно побежал к Коменданту города майору Отто Фляггу с докладом. Флягг в предчувствии добычи потирал руки, и решил, не откладывая на потом, сегодня же посетить Сергиево-Казанский Собор.
Тут же в кабинете Флягга раздался звонок. На другом конце провода был генерал-майор Зигфрид Марсель:
- Майор, мне нужна аудиенция!
Генерал Марсель с декабря месяца находился на излечении в немецком госпитале Курска, прямо почти рядом с Гестапо, на той же стороне улицы, на углу, через дорогу Можаевской. Флягг доложил, что будет через час двигаться в сторону госпиталя, и если генералу удобно, они могут встретится в Гестапо. Генерал согласился.
Фриц рисовал рисунок.
Жена майора Флягга, Гретхен была похожа на лису с повадками крысы, и на крысу с повадками лисы одновременно. Майор привез с собой супругу из Гамбурга под Новый 1942 год, когда сменил на посту военного коменданта Курска капитана Штаумпфальда. Усмехаясь, Фляг говорит: «Здесь спокойней...» Гретхен поддакивает: « Дома через день налет англичан. Это такой ужас! Соседка фрау Гребер слегла. Весь день у неё понос. Здесь спокойней...» Это такой немецкий юмор. Но внутри она была сосредоточена, она приехала за чужим добром, она приехала грабить.
Майор и Гретхен вышли из Комендатуры, которая расположилась в здании Областной библиотеки на углу Ленина и Кирова. У входа их ожидал Смялковский и два полицая. Они направились на Сергиевскую (Горького), в Сергиево-Казанский собор, где по наводке предателя Пудыча в подвале, в стене были замурованы картины, которые не успели эвакуировать в Уфу.
В квартале от Комендатуры, на другой стороне улицы, в Гестапо майор возьмёт автоматчиков, да ещё и генерал Марсель о чём-то хотел переговорить.
У ворот Гестапо Флягг кивнул всем ждать, и мимо часового вошёл во двор. Часовой вытянулся в струнку и только взглядом проводил Флягга во двор, где его уже ожидал генерал Марсель. Генерал был не один, с ним была женщина. Лёгким взмахом руки, почти ленивым, офицеры поприветствовали друг друга.
- Знакомьтесь, майор, это фройляйн Нина, она будет моей женой, - с ходу начал Марсель — и Вы, майор нас распишете. Назначайте время, и мы будем у Вас. - Но...
- Keine sorge, major. Ja, sie ist russisch. Sie hat einen neuen pass, dokumente sind sauber. So ist es notwendig. (Не волнуйтесь, майор. Да, она русская. У нее новый паспорт, документы чистые. Так что это необходимо). Так надо.
- Хорошо, мой генерал. Завтра в 9:45 я жду вас.
Невесту генерала звали Нина Борисовна Четверикова. Её отец — коммунист, работал до войны в Москве ревизором. Она совершенно не разделяла политических взглядов отца, и как только немцы вошли в Курск, с первого дня стала сотрудничать с немецкими оккупационными властями, работая врачом в военном госпитале, где проходили лечение раненные солдаты и офицеры вермахта. Там они и познакомилась: генерал Зигфрид Марсель и врач Нина Четверикова.
- Wollen Sie sich das Belvedere von Kursk ansehen, herr general? Wir sind auf dem weg dorthin, dort verstecken die russen die bilder, - Флягг торопился, - Хотите взглянуть на Курский Бельведер, господин генерал? Мы на пути туда, там русские прячут картины.
Флягг распорядился, и ему выделили трёх автоматчиков. А Марсель отправил Нину в госпиталь - не хотел накликать на новоиспечённую фройляйн гнев небес, и не потому-что он, воинствующий атеист стал верующим. Он стал суеверным - свой «гнев небес» он получил в декабре: сам еле выжил и надолго слёг в госпиталь; младшую дочь Ингеборг в Берлине, в том же декабре 1941 года застрелил ревнивый любовник. А через год старший сын Ганс, асс "Звезда Африки", кавалер Рыцарского креста, Железного креста с Дубовыми листьями, Мечами и Бриллиантами погибнет в авиакатастрофе, неудачно выпрыгнув из Мессера Bf-109, у которого в ходе полета загорится двигатель и, покидая самолёт, вмажется грудью в стабилизатор. Но Марсель этого пока не знал...
Фриц рисовал рисунок.
Вся эта группа людей во главе с Комендантом Фляггом и генералом Марселем направилась к Сергиево-Казанскому собору, который находился чуть ли не рядом — пройти три дома и перейти улицу.
У церковных ворот стоял комендантский Опель, заранее посланный туда. А за воротами их ждали зам-бургомистра Кепов с двумя полицаями, которых Смялковский отправил приготовить всё часа за два до их прихода. Да, это тот Кепов, который был в 30-х годах десятником на разборке Московских ворот, а затем прорабом на строительстве Мединститута. С первых дней оккупации он на службе у фашистов.
Фриц увидел этот отряд издали, когда они переходили дорогу, и поспешил удалиться. Ему не хотелось лишних вопросов, ведь он имел доступ к секретным документам. В штабе 43-го армейского корпуса, 2-й армии группы «Юг» он работал с картами и аэрофотосъёмкой, оформляя заготовки, с которыми потом, нанося дислокацию, отрабатывали офицеры штаба. Фриц, пройдя дворами почти квартал, вышел на улицу у солдатского Борделя — тут уже к нему никаких вопросов быть не должно..
Уже поздно вечером, в штабе за рабочим столом он доработал рисунок: нанёс в некоторых местах акварелью отмывку и сделал надпись «Fritz-Rocca-H. / KURSK 1942”. Вот, что у него получилось.
* * *
Часть вторая. Девочка и Бородач.
- Ты живой? - спросила девочка.
- Они попали в меня, ...в живот, больно очень… - простонал мальчик - Отведи меня к тёте Ка… тёте Ка… на Максима Горького...
Девочка помогла ему выбраться из овражка, заваленного телами расстрелянных курян час назад, и вчера и третьего дня. Немцы везли сюда, в Щетинку на расстрел стариков, детей, женщин… Кто-то был старый коммунист, кто-то был еврей, кто-то ослушался приказа. Двое мальчишек попали под расстрел, когда их поймали полицаи в разрушенном магазинчике - пацаны набирали в карманы крупу.
Девочку спасла мама. Когда их для расстрела поставили на бровку овражка, и пьяный немецкий офицер приказал другой женщине с ребёнком на руках бежать, мама девочки закрыла дочь собой. А когда фашист начал стрелять в убегающую несчастную с ребёнком, мама столкнула девочку в овражек. Раздались выстрелы.
Эти два километра до города они шли всю ночь. Последние метры до Боевки она практически тащила его на себе. Мальчишка истекал кровью, терял сознание… Среди деревьев они отдыхали. Ей казалось, что родная Боевка спасёт их от людей и фашистов. Она говорила с ним... Мальчик не отзывался - он умер. Она забросала его тело ветками и побрела на ту сторону Тускари, наверх, на Максима Горького. Утром, на порожках Собора её подобрал бородатый мужчина, отвёл в сторожку у церкви, усадил у печки и налил чай. Она молчала, она потеряла дар речи. Она не плакала - слёз не осталось - она смотрела глазами, полными ужаса и отчаяния. Это было страшно…
Бородач, который подобрал девочку, жил в сторожке со сторожем Пудычем. До войны Бородач работал в Картинной галерее методистом, и вёл занятия с детьми по рисунку в Художественной Студии при Галерее.
Да, до войны Бородач работал в Картинной галерее методистом, и вёл занятия с детьми. Когда готовили эвакуацию, он вместе со всеми собирал ящики, отправлял в Уфу, отвозил в Краеведческий музей, где надёжно прятали в подпол всё самое ценное. Оставшиеся в Галерее картины он с товарищами прятал и замуровывал в подвале Сергиево-Казанского собора, в дальней нише алтарной части. Пудыч уже тогда работал сторожем, и конечно всё видел и знал...
Всю зиму девочка не выходила из сторожки и не проронила ни одного слова. При виде немцев у неё начиналась истерика. А немцы прибегали на соборный двор во время бомбардировок нашей авиации, что бы спрятаться в церковном погребе. Во время таких налётов Бородач уводил девочку в подвал Собора — там было спокойно и безопасно.
И вот весна 42-го. На календаре было 25 марта, когда вся эта свора фашистов и предателей появились на церковном дворе, что бы заняться мерзким грабежом.
Комендант Флягг и генерал Марсель стояли в метре от входа в подвал и наблюдали как выносят картины, как складывают их на расстеленный кусок брезента, как Гретхен отбирает картины... - Всё, - сказал вышедший из подвала Смялковский, за ним появился Кепов.
Гретхен, решив проверить «этих русских», метнулась в подвал. - Zu stehen! Das ist gefährlich – Назад! - Zurück, Gretchen, zurück! - закричал Флягг и кинулся за ней, но с размаху врезался головой в притолоку дверного проёма. - Passen Sie auf Ihren Kopf auf, major. Sie werden Sie noch brauchen - Берегите голову, майор. Она вам ещё пригодится, - произнёс генерал Марсель. Эти слова окажутся пророческими.
Фашисты уехали с награбленным, отобрав, как им казалось лучшее. Ушли полицаи. Бородач и Пудыч ушли на поиски дров. Девочка оставалась в сторожке. На город опускались густые, прохладные сумерки...
Уже совсем в темноте в сторожку зашёл Бородач, бросил у печки вязанку деревянных обломков вперемешку с сухими ветками, топор поставил в угол. На обушке и топорище появились едва различимые два пятна крови. Пудыча с тех пор никто не видел.
Весь следующий день Бородач не выходил из подвала Собора — прятал оставшиеся картины. Ему помогала Девочка. В ночь накануне они вдвоём перенесли картины в подвал, и замочили глину на раствор, благо полы в подвале глинобитные... А поутру картины вложили в другую нишу и Бородач замуровал их кирпичом от первой закладки. Это был четверг, 26 марта 1942 года.
А в субботу гражданский комендант города Вегеман, который до войны преподавал немецкий язык в Пединституте Курска, забрал у Бородача ключи от Храма и передал их священникам, которых привёл с собой. В тот же день, вечером состоялась первая служба за последние 18 лет; с тех пор, как в 34-м году закрыли Храм. Пасха в том году была ранняя, Всенощную служили 4-5 апреля. А год был 1942-й. Полный страшный год фашистской оккупации.
В мае город превратился в большой фашистский перекрёсток. В город по шоссе и железной дороге с запада прибывали всё новые и новые части двухсоттысячной 2-й венгерской армии. Немецкие танковые дивизии с госпита- лями, ремонтниками и горю чим прибывали в город с северного направления. И это плюсом к уже расквартированным в Курске немецким и венгерским гарнизонам.
Все эти войска выдвигались на юг: Медвенка-Обоянь- Алексеевка;
и восток: Щигры-Тим-Старый Оскол.
В воскресенье, 24 мая 1942 года, в Курск на аэродром Западный на Казацком поле прибыл Командующий 2-й венгерской армией генерал Густав Яни.
И в этот же день на стадионе Динамо венгерские и немецкие войска проводили футбольный матч Венгрия — Германия.
Там в тот день собрался весь курский генералитет оккупантов: Генерал Яни, генерал фон Зальмут, генерал Марсель и майор Флягг. Жить им оставалось — кому день, кому год, кому три... На этом снимке слева направо: генерал Зигфрид Марсель; Начальник венгерской службы разведки “ЮНО”; генерал фон Зальмут; генерал Густав Яни; майор Отто Флягг.
На следующий день случился очередной налёт нашей штурмовой авиации. В этот раз бомбы падали на Марата, у Костёла, на Добролюбова, на Барнышёвке у моста. Завыли сирены. Заработали зенитные батареи в Первомайском парке и за Трампарком у Мединститута. При первых разрывах майор Флягг выскочил на балкон Комендатуры, и в этот момент осколком взорвавшейся бомбы ему сорвало голову, а самого выбросило с балкона. Его так и закопали в парке Бородино — голова - отдельно, тушка — отдельно.
Хоронила его бельгийская похоронная команда; провожали немцы. Провожали майора со всеми почестями — флаг, фуражка на гроб, выстрелы в небо... Безутешную вдову Гретхен буквально держал под руки коммерсант берлинской фирмы «Адольф Филипс» немец Адлер.
Адлер открыл в Курске филиал и занимался сбором и выделкой кожи, которую отправлял в головную фирму «Адольф Филипс». Вдову он утешал хорошим коньяком, несколько ящиков которого он привёз собой, и с огромной наценкой потчивал им немецких офицеров.
Через неделю после гибели Флягга, Комендантом Курска был назначен генерал Марсель. А Гретхен всё больше увлекалась коньяком и, что бы как-то утешить вдову, Адлер привёл её в Офицерский клуб, в подвал дома на углу Чеховской и Херсонской. Вот там она провела всё лето, спустила все деньги что были у неё, и брала у Адлера коньяк уже в долг, а потом просто «пошла по рукам»... Предприимчивый коммерсант, в конце-концов, отвёл её в офицерский бордель на Колхозной, в бывший Дом Колхозника - «Отрабатывай!»
В январе 43-го остатки разбитой венгерской армии начали появляться в Курске. Угрюмые, обмороженные, голодные и злые они бродили по городу в поисках еды и тепла. Комендант Марсель выпустил приказ, который развесили по всему городу - «Венгров в дома не пускать!»
Один такой хмурый мадьяр брёл по Колхозной. Из зарешеченного окна раздались вопли на немецком: - Steh auf, schwein! Sie müssen uns hier rauslassen. Schneller! Schneller! - это Гретхен с ещё двумя проститутками сидели закрытыми в комнате полуподвала. Немцы, убегая из города и не желая им давать место в обозе, просто закрыли их на замок. Мадьяр постоял минуту, тупо глядя на них, снял с пояса гранату, сдёрнул чеку и сунул её в разбитое окно. Когда он свернул за угол, громыхнуло... Гретхен размазало по стенам и потолку — фрау Флягг отправилась к муженьку.
А у Марселя и Нины ещё в декабре родился мальчик, которого они назвали Вальтер. В конце января, убегая из города, Марсель бросит их в Курске. Нине Борисовне с ребенком грозила справедливая кара, но после Курской битвы её спас дальний родственник , фронтовик Андрей Григорьевич, женившийся на Нине Борисовне и усыновивший её сына, которого они записали, как Валентин. Самого Марселя ровно через год застрелят партизаны 29 января 1944 года в Новосёлках, (Петриковский район, Гомельская область, Белорусская ССР) .
Немцы, уходя из Курска, сожгли или взорвали все большие дома. Прекрасные здания мединститута и пединститута, гордость города — новый цирк, дом обкома — бывшее дворянское собрание, все школы города, все многоэтажные жилые дома...
5 февраля 1943 года командование Воронежского фронта отдало приказ командующему 60-й армией генерал-майору И. Д. Черняховскому об овладении городом Курском в течение трех суток.
Операция началась 7 февраля. К исходу этого дня наши войска вышли непосредственно к городу, а в ночь на 8 февраля ворвались в него. В уличных боях основной ударной силой были бойцы 322-й стрелковой дивизии под командованием полковника С. Н. Перекальского, 121-й стрелковой дивизии под руководством полковника М. А. Бушина и 248-й отдельной курсантской стрелковой бригады, которой командовал полковник И. А. Гусев.
Полковник Степан Перекальский, поднимая в атаку бойцов учебного пулеметного взвода, на северной окраине города был ранен, доставлен в медсанбат, располагавшийся в доме №36 на улице Ямская Гора, где и умер.
А пока наши войска, преодолевая упорное сопротивление, овладевали улица за улицей, район за районом Курска, дивизией командовал заместитель Перекальского по строевой части гвардии майор Дмитрий Высоцкий. К концу 8 февраля областной центр был полностью освобожден.
12 февраля 1943 года Степан Николаевич Перекальский с почестями был захоронен на центральной аллее парка Пионеров.
* * *
Вот, пожалуй и всё, что рассказал мне Рисунок…
Стоит только добавить, что Девочку взяла к себе женщина-солдатка с Красной Линии у Покровского базара; и заботилась о ней, как о родной дочери. Девочка выросла, закончила Мединститут и уехала по распределению в Михайловку, где рядом закладывался город Железногорск.
Бородач после освобождения города прибыл в военкомат, где ему показали Приказ Ставки от 9 февраля 1943 года, где были и такие строки «...призвать граждан освобождаемых от оккупации территорий в возрасте от 17 до 45 лет из числа лиц, не призывавшихся в Красную Армию в течение истекших месяцев войны».
Весной его зачислили в 121-ю стрелковую дивизию, которая освобождала Воронеж и Курск.
С боями Бородач прошёл славный путь от Курска до Праги. Летом 45-го он вернулся домой, в родной Курск.
* * *
Картинная Галерея открылась через месяц после освобождения города. Куряне с большим энтузиазмом взялись за восстановление помещений Краеведческого Музея, где нашлось место и для Картинной галереи. Сотрудники восстанавливали помещения, а все художники, оставшиеся в городе вышли на улицы и рисовали, рисовали, рисовали...
С 1969 года галерея носит имя великого курянина Александра Дейнеки. Курская коллекция его произведений и многочисленна, и несомненно уникальна.
Работы Александра Дейнеки из Курской картинной галереи экспонировались в России, Австрии, Венгрии, Германии, Голландии, Дании, Финляндии, США, Японии и Италии. И, безусловно, в Государственной Третьяковской галерее.