Документы Башкирии о Великой Отечественной войне
Великая Отечественная война наложила неизгладимый отпечаток на сознание народа, сказалась на формировании его характера. Последствия войны, длившейся 1418 дней, ощущаются и сейчас, спустя более шестьдесят лет после ее окончания. Не только ветераны снова и снова возвращаются к пережитому. Каждый, кому не безразлична судьба Родины, стремится больше узнать о событиях, удаленных во времени, но все же нам близких. И чем дальше, тем больше интересует нас человек 40-х годов – воин и труженик, его мысли и настроение, его мироощущение, восприятие им реалий тех лет. О Великой Отечественной войне сказано действительно много. Но далеко не обо всем, что было на самом деле, далеко не все события наша историческая литература воспроизводит точно, в соответствии с фактами.
Многие годы тема войны возникала в средствах массовой информации и пропаганде исключительно в связи с юбилеями ее победоносного окончания. И трактовка ее была традиционно юбилейной. Победа, ее всемирно-историческое значение, возросшие в связи с этим международный авторитет и влияние Советского государства – все эти моменты заслонили собой трагизм первого периода войны, страдания народа на всем ее протяжении. Вопрос о цене победы, о причинах поражений и величине жертв, об ответственности за них никогда четко и определенно не ставился.
Между тем боль поражений первого периода войны и утрат никогда не переставала волновать людей. Неудивительно поэтому, что в последние годы, в условиях гласности, на страницы газет и журналов хлынул поток писем, интервью, статей и очерков о войне. Обнаружились так называемые «белые пятна» в ее, казалось бы, досконально изученной и описанной истории. Однако возникли они не сегодня, а существовали изначально из-за замалчивания и сознательной фальсификации наиболее тяжелых и трагических страниц войны. Тяжелейшая работа, трудности военной жизни не придавили людей. Наоборот, как никогда ранее раскрылись их способности, проявились инициатива и самодеятельность. В экстраординарных условиях военного времени, изобиловавшего нестандартными ситуациями, люди привыкли мыслить и действовать самостоятельно и независимо. Без этого невозможно было выдержать все испытания, выпавшие на долю каждого отдельного человека. В годы войны особенно наглядно проявилась результативность использования тех рычагов хозяйственного механизма, которые раскрепощают и мобилизуют творческие силы народа. Война показала, что нельзя превращать и руководителей в бездушных исполнителей «воли верхов», что самостоятельность не пресекать нужно, а поощрять.
В то же время победа в Великой Отечественной как бы освятила, сделала неприкосновенными административно-командные методы управления. Нередко исключительно с ними как с «наилучшими» связывались впоследствии успехи военной экономики. Крайне медленно на заключительном этапе войны и даже в первые месяцы после ее окончания изживалась установка на достижение результата «любой ценой». Одним из распространенных проявлений этого являлись массовые применения сверхурочных работ и работы без выходных. В полной мере это относится и к истории республики Башкортостан периода Великой Отечественной войны.
В огромном потоке литературы достоверно исследованы и описаны трудовой и ратный подвиги всех народов Башкортостана. Мы не ставим себе целью в данной небольшой работе раскрыть всю суть этого подвига или давать историографический обзор. Мы коснемся лишь тех строк этой истории, которые на сегодня были, как говорят, под семью замками. Для большинства советских людей в условиях, когда решалась судьба Отечества и их собственная судьба, не требовались какие-нибудь меры поощрения или принуждения, чтобы они трудились с полной отдачей сил. Сама обстановка отодвигала на второй план все личные интересы.
Вместе с тем такая изнурительная работа требовала максимального усиления заботы о бытовых условиях, питании людей. Однако не всегда «доходили» руки советских и хозяйственных органов до этого. Да, были построены бараки, землянки, но не для всех, и их не хватало. Об одном таком случае говорят материалы проверки жилищно-бытовых условий на Уфимском ПРЗ.
Из-за непредоставления жилищной площади много рабочих продолжительное время проживают в цехах в исключительно тяжелых бытовых условиях. Так, ОТО НКГБ установлено, что работница Семенова полтора месяца жила в кузнечном цеху и в течение всего этого времени совершенно не раздевалась и не посещала бани.
Как известно, основная масса рабочих обеспечивалась через бюро продовольственных и промтоварных карточек. Однако нередко эти карточки длительное время не отоваривались. Так, на заводе № 26 НКАП (ныне УМПО) продовольственные карточки не отоваривались в течение 6–7 месяцев, а из-за плохого питания в столовых резко ухудшалось физическое состояние самих рабочих. Увеличивалось число больных дистрофией и туберкулезом. Так, из 2395 случаев заболеваний в январе 1944 года зарегестрировано 1368 случаев заболеваний дистрофией и авитаминозом, в феврале – 1782 из 3214, в марте – 2118 из 6682. За время с 1 января по 1 мая 1944 года на этом заводе официально было зарегистрировано 119 случаев смерти от дистрофии. Это явно заниженные данные, ибо в ряде случаев диагноз «дистрофия» не ставился.
Были случаи, когда рабочие отказывались от приема пищи. Такой случай имел место по Стерлитамакскому химзаводу, когда все рабочие отказались есть первое блюдо, приготовленное из крапивы.
Тяжелые условия труда и быта не могли не сказаться на дисциплине труда. По Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1941 г. работники предприятий, особенно оборонных, фактически стали военнообязанными. Ушедшие с производства считались дезертирами, осуждались трибуналами. Тем не менее рядом с самоотверженным трудом миллионов людей соседствовало и дезертирство. Так, по заводу № 26 только в 1943 году дезертировало 3445 человек, за первую половину 1944 года – 1264 человека.
Тяжелая война не могла не отразиться отрицательно на состоянии сельского хозяйства республики. Отвлечение большого количества людей и тягловой силы, техники приводило к затяжке сельскохозяйственных работ, к снижению урожайности и качества агротехнических мероприятий. Произошло сокращение посевной площади и поголовья скота. Посевные площади с 1942 года сократилось на 1042 тыс. га, или на 32%, в том числе яровой пшеницы в 4 раза. Поголовье крупного рогатого скота с 1 января 1941 г. сократилось на 42%. Только за 1944 год поголовье лошадей уменьшилось на 71 тысячу, а с 1940 года более чем 2 раза. Если в 1940 году урожайность зерновых составляла 12,5 ц с га, то в 1944 году составила 6,9 ц. Валовый сбор зерна в 1944 году составил 72 млн пудов, в то время как в 1940 году – 180 млн пудов.
Крайне изнурительными и тяжелыми были мобилизации рабочих на работу по заявкам наркоматов.
В 1942 году по заявкам Наркомавиапрома, Наркомхимпрома, Наркомтанкопрома и т. д. – всего по 18 наркоматам – было мобилизовано 33877 человек. Местные органы власти провели 58 различных мобилизаций. В 1943 г. мобилизация охватила 49502 человека, в 1944 – 30072, в 1945 – 26698 человек.
При этом количестве трудоспособных колхозников в республике уменьшилось на 38% и составило в 1944 году 473,1 тыс. против 714,5 тыс. в 1940 году.
В письмах из деревни к родным и близким постоянно описывалось тяжелое положение колхозов. Почти в каждом письме – жалобы на произвол руководства колхозов и сельских советов, на случаи пьянства, несправедливого распределения продукции, на факты бесхозяйственности. Действительно, ряд колхозов был на уровне развала. Повсеместно шел падеж скота. Факты приводились не только в письмах, но и в открытой печати, на пленумах партийных комитетов.
«Наш колхоз разрушается. Представь себе, Степа, когда вас брали в ряды РККА, то какое у нас было хозяйство в колхозе “Заря”. У нас было 7 бригад, а теперь, братишка, осталась только одна разъединственная бригада, а сколько, братишка, было лошадей, теперь осталось только 10 голов во всем колхозе, и то наверняка до весны подохнут. За трудодень не дают ни гроша, да и давать нечего. Все поля заросли горькой полынью». Так писали на фронт из колхоза «Заря» Стерлитамакского района. Только за период с 15 февраля по 15 марта 1944 года органами НКГБ БАССР было зафиксировано 6987 таких сообщений о неполадках в колхозе. Тяжелое состояние колхозов порождало слухи о скором их роспуске.
«...Слышно, что в соседних колхозах весной разрешается сеять каждому отдельно для себя, но у нас в колхозах вредители. Колхоз довели до того, что хоть по миру с мешком иди. Летом не дают лугов, а трава остается нескошенной. В нашем колхозе хлеба нет. Председатель и кладовщик меняют хлеб на вино, а нас не кормят. Нам давали хлеба к 26-й годовщине Октября, но его нельзя назвать хлебом, а одни отруби. Колхоз нам не нужен». Это письмо из Учалинского района.
Положение колхозов Стерлитамакского района: «Немного опишу о своей жизни, раз ты интересуешься. Живем, лебеду кушаем, потому что хлеба из колхоза уже два года не получаем ни килограмма. Мы уже позабыли, что значит чистый хлеб. Но на это не обижаемся, потому что война. Вот если бы наши местные власти не раскидали его, то все колхозники были бы сыты. Колхоз во многом изменился, конечно, в худшую сторону. Если приедешь и взглянешь на Тюрюшлю, то как будто бы после бомбежки. Клуб, школа, новый сельмаг, правление колхоза – остались одни голые стены. В колхозе всюду беспорядок, безответственность. Как все может существовать при таких руководителях колхоза, как, например, Михеев, Крупчинов? Один нахапал себе – его снимут, другого поставят. Этот наживается, ставят третьего. Так что пока началась война, в нашем колхозе сменилось 5 председателей, как не больше. Каждый за свои поступки не несет ответственности перед советским государством, потому что им все гладко проходит».
Конечно, колхознику бывало обидно, когда хлеб продавался на сторону, тем, кто не имел никакого отношения к данному колхозу. Вот ведомость продажи ржи урожая 1943 г. по колхозу «Кызыл Байрак» Московского сельсовета. Кому продана рожь: работникам райзо, райкома ВКП(б), кучеру райзо (?), уполнаркомзага, НКВД, зоотехнику райзо, райфо, роно, финагенту, участковому инспектору, счетоводу, леснику, приказчику сельпо, РК ВЛКСМ, агенту уполнаркомзага, снова РК ВЛКСМ, учителю. Всего из 24 человек, кому продана рожь, 20 человек не имеет никакого отношения к колхозу, разве только учитель и председатель сельсовета.
Нехватка продовольствия приводила к массовым хищениям. Так, только за I квартал 1944 года было возбуждено 245 дел, по которым было привлечено к уголовной ответственности 305 человек.
1944 год принес массовое заболевание сыпным тифом. С 13 по 29 мая 1944 года поступило 750 жалоб населения из различных районов республики на массовое заболевание и большую смертность септической ангиной. Только за это время умерло 2275 человек.
Правительством республики для обмена на перезимовавшее зерно было выделено качественное зерно. Однако оно не всегда доходило до остронуждающихся. Так, например, в Бакалинском районе в колхозах «Красный колос» тов. Захаров и «Победа» тов. Костров, получив указанный хлеб, разделили его между членами правления и бригадирами.
Сомнения в правильности колхозной системы начинают возникать именно после коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны. Фронт откатывается на запад, а изменений нет. Тем больше возмущений поведением руководителей колхозов. Почти в каждом письме жалобы на их пьянство, расхищение колхозной собственности. Эти письма – свидетельства того, что почувствовавший себя человеком колхозник вплотную задумался о судьбе системы.
В деревне нередко именно фронтовики-инвалиды инициировали антиколхозные настроения. Вот как оценивало деятельность инвалида войны П. П. Васильева бюро Чишминского РК ВКП(б) в июле 1944 года. «Васильев часто устраивает скандалы председателю колхоза, председателю сельсовета, секретарю парторганизации, тормозит их работу, оскорбляет, обзывая их ворами, бандитами с большой дороги, вредителями и врагами народа. Противопоставил колхозную массу руководству колхоза, вследствие чего колхозники не выходят на работу, а бригадиры не выполняют распоряжения председателя колхоза... Председателя райисполкома и секретаря райкома публично назвал вредителями, а зав. военным отделом взяточником. Собирают подписи на жалобах и клеветнический материал отсылают Башпрокурору, в Башобком, БашСНК, Башвоенкомат». О социальном неблагополучии говорят и конфликты между местным и эвакуированным населением, рост детской беспризорности и безнадзорности в глубоком тылу.
Как известно, с первых же дней войны осуществлялась эвакуация людей из западных, угрожаемых оккупацией, районов на восток, в тыл страны. 27 июня 1942 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли решение об организации перевозок эвакуированного населения, о снабжении людей продуктами питания в пути и по прибытии на место с размещением и устройством их на работу. 15 июля 1941 года СНК СССР принял постановление «О порядке эвакуации населения в военное время». Для руководства всей работой по эвакуации людей, их устройству на новом месте при СНК республик, краевых и областных исполкомах Советов были образованы отделы по эвакуации. Позже эти отделы преобразуются в отделы по хозяйственному устройству эвакуированного населения. Во всех крупнейших городах, на важнейших железнодорожных узлах и пристанях были созданы эвакопункты для приема людей, снабжения их питанием, оказания медицинской помощи.
Для приема эвакуированных в республике была создана специальная комиссия из представителей партийных и советских органов. На базе переселенческого отдела СНК БАССР в декабре 1941 г. создается аппарат Уполномоченного управления по эвакуации по Башкирии. В марте 1942 года он реорганизуется в отдел СНК БАССР по хозяйственному устройству эвакуированного населения.
В Башкирию прибыли эвакуированные из Украинской, Белорусской, Молдавской, Карело-Финской, Латвийской, Литовской, Эстонской ССР, из Москвы и Московской области, Ленинграда, Смоленской, Ростовской, Воронежской, Орловской и других областей, – всего 20 республик и областей. По данным на 1 января 1942 года, в городах и деревнях Башкирии было размещено 278170 человек, из них 104 тыс. человек в Уфе. Размещение значительного числа людей, эвакуированных из прифронтовых районов, привлечение из деревни новых кадров для работы в промышленности привели к резкому увеличению населения в городах. Если по переписи 1939 года в Уфе насчитывалось 250 тыс. человек, то к началу 1945 года – 382 тыс. Возникли трудности с жильем.
Государство выделяло средства для жилищного и коммунального строительства. Жилища строились главным образом для рабочих эвакуированных предприятий.
26 июня 1941 года Президиум Верховного Совета СССР издал Указ о назначении выплаты ежемесячных государственных пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава. Для семей военнослужащих государство установило ряд льгот. К началу 1942 г. в Башкирской АССР имелось 96,5 тыс. семей военнослужащих. В целом забота о семьях фронтовиков и об инвалидах войны была постоянной и всесторонней. На предприятиях, в учреждениях, в колхозах и совхозах создавались фонды помощи, для накопления которых собирались деньги, продовольствие, одежда, устраивались субботники и воскресники по оказанию помощи. В 1944 году и в первой половине 1945 года прошло несколько массовых воскресников, декад, месячников. За это время по республике собрано и выдано семьям военнослужащих: 8,3 млн рублей, 10,4 тыс. м. хлопчатобумажных тканей, 27,2 тыс. пар обуви, 15 тыс. штук платья, белья и одежды, 138 т зерна и крупы, 835 т картофеля, отремонтировано для них 24,2 тыс. квартир и домов, подвезено 177,7 тыс. кубометров дров. Кроме того, по данным архивов, за эти полтора года выдано семьям фронтовиков за счет государства: 5,4 тыс. т хлеба, 32 т крупы, жиров, сахара и других продуктов, 105 тыс. штук пайков для детей, 7,5 тыс. штук готового платья. В 1942–44 гг. в различных отраслях народного хозяйства республики было устроено на работу около 60 тыс. человек.
Вместе с тем анализ новейших документов, ранее не выдаваемых исследователям, показывает, что не все было в этом деле благополучно. Нами изучены документы особых папок секретаря Башкирского обкома ВКП(б) за 1944 год. Это было уже время, когда война шла к западным границам, многие эвакуированные мечтали вернуться к своим очагам. И вот перед нами выписки из писем эвакуированных к своим родным и близким.
С 15 декабря 1943 года по 15 января 1944 года по материалам отдела «В» НКГБ отмечено 1950 жалоб со стороны эвакуированного населения, в основном ленинградского.
Жалобы сводятся к тяжелому положению с питанием и материально-бытовым условиям жизни, отсутствию помощи в заготовке топлива.
Продовольственные затруднения происходят главным образом из-за несвоевременной выдачи пайка. Также жалобы идут на формально-бюрократическое, порой бездушное отношение местных органов власти к нуждам и запросам эвакуированных, являющихся в большинстве своем семьями фронтовиков.
В Ленинград из п/о Чубыково Мишкинского района: «Лучшего у нас ничего нет и не предвидится, наоборот, с каждым днем готовы к голодной и холодной смерти. О, если бы вы встретили нас, вы просто бы ужаснулись, т. к. мы не походим на людей, а на отшельников. Не знаю, как мы проживем эту суровую зиму! Во всех отношениях эта зима стала страшной, снега навалило очень много, каждый день бураны ужасные и морозы жестокие, а мы разутые совершенно. Паек 7 кг 200 г, а теперь получаем 6 кг и тот еще не получили за ноябрь месяц. Картошки тоже нет, а если и зарабатываем с мамой, то едим вместо золота с шелухой, ничего не выбрасываем. Очень уж тяжела наша жизнь! Но что же делать, видимо, наша судьба такая горькая. Не погибли в Ленинграде, так придется, видимо, погибать здесь, в глухой Башкирии».
Из Мишкинского района: «Не говори мне о терпении – его больше нет. И какая может быть бодрость, если мы забыли день, когда были более-менее сыты. У нас все мысли о куске и выбраться из этой дикой, необитаемой, помойной ямы. Я только хочу спросить тебя, что мне делать! Мамаша лежит больная, дома голод и холод, мы существуем на несколько картошек в день. Она просит хлеба, но мы его не ели уже 2 недели, нам выдают по 3600 в месяц».
Из Бирска: «Мы буквально голодаем сейчас, получаем 125 г хлеба на троих, кроме этого я ничего не имею. Мы с Валеркой уже пухнем с голода. Аля кое-как держится. Не знаю, придется ли выбраться из этой проклятой Башкирии. Такой глубокий тыл, и сидим без хлеба... я не могу писать хладнокровно, дети ноют от голода».
Из Стерлитамака: «Если ты, может быть, думаешь, что горсовет идет в чем-либо навстречу эвакуированным женам фронтовиков, то ты ошибаешься. Знай, что приказы, которые издает наша власть, они тут плохо выполняют, например, весной было постановление ленинградским эвакуированным выдать картошки. Но ни один ленинградец ее не видел. И кроме этого 1000 искажений. По радио постоянно трубят, чтобы семей фронтовиков обеспечить в чем кто нуждается, но это только разговоры. Осенью, когда началась грязь, у меня нечего было одеть на ноги. Я обратилась в горсовет, чтобы мне помогли, так как продавать у меня нечего, багаж мой пропал. Председатель мне ответил, что фондов у них нет и помочь ничем не могут. Вот теперь тебе ясно, как о нас заботится местная власть. Я хочу просить тебя, чтобы ты подумал, как меня забрать домой. Я больше здесь сидеть на могу и смотреть, как начальство п/завода женам и себе шьют по десять пар обуви».
Налицо были противоречия между работниками, непосредственно занятыми в материальном производстве, и теми слоями, которые имели отношение к распределению потребительских благ (работники общепита, торговли, карточных бюро, орсов, потребкооперации). Хищения и разбазаривание продовольствия и промтоваров в этой среде были столь распространены, что 22 января 1943 г. ГКО принял специальное решение об усилении борьбы с данным явлением. Но злоупотребления продолжались и после принятия постановления.
Как известно, многие школы республики укомплектовывались учителями, прибывшими по эвакуации. Местные советы как могли заботились об их обустройстве, обеспечении жильем, продовольствием. Однако, как показывают архивные материалы, не всегда это получалось. Приводимые ниже письма говорят об этом:
Из Гафурийского района: «Ты хотя бы одним глазом поглядел бы на нашу республику. Это такая отсталая от жизни. Здесь учителя не то что у нас живут. Во-первых, пайков никаких нет, кроме хлеба. Жалования не платят по 2–3 месяца, район за 35 км, в котором наша учительница один раз в год бывает. И здесь никто не бывает. И в этих условиях, в каких я живу, никогда не возвратишься к человеческому образу жизни».
Из Юмагузинского района: «Работаю пока в школе, но решила – последний год, так как в нашем районе жить невозможно, только везде обман. В связи с Постановлением Правительства сейчас каждого учителя должны обеспечить на 500 рублей промтоварами, поступает товару много, но дают тому, у кого есть и у кого мужья дома. А я 4 года живу с ребятами без мужа, поэтому мне дать нельзя. Но, конечно, это все наплевать, когда-нибудь будет и на нашей улице праздник, но все же обидно. На этом, Ваня, писать кончаю, ждем тебя с победой».
Из Благовещенска: «Ты пишешь, что в “Правде” писалось об обеспечении учителей топливом и т. д., но я скажу тебе откровенно (может быть, цензура запретит), что это не про нас. У нас обеспечиваются те, кто хоть сколько-нибудь имеет власть, а простым смертным предлагается носить на себе и возить на тележках и санях. Жаловаться некому».
Еще об одной трагической проблеме периода войны, касающейся истории республики. Дело в том, что ряды эвакуированных пополнились депортированными.
Сталин предпринял зловещие меры по разобщению и наказанию целых народов. Эти свои действия он и его подручные представляли как защиту безопасности страны. Первой жертвой геноцида стали калмыки. По Указу Президиума Верховного Совета СССР и постановлению СНК СССР от 28 октября 1943 г. НКВД СССР осуществил операцию по переселению «лиц калмыцкой национальности» с их исторической родины и других мест постоянного и временного проживания в восточные районы страны, лишив их права на свою государственность. 26359 калмыцких семей (93139 человек) насильно загнали в товарные вагоны и в осеннюю стужу отправили в Алтайский и Красноярские края, Омскую и Новосибирскую области. Они не знали, куда их везли и что с ними будет, времени на сборы не давалось. С собой брали то, что успело попасть под руку...
Таким же способом выселили и другие народы. В начале ноября 1943 г. – 68327 карачаевцев, в феврале 1944 г. – 496460 чеченцев и ингушей, в марте 1944 г. – 37406 балкарцев, в мае 1944 г, – 183155 крымских татар, 12422 болгарина, 15040 греков, 9621 армянин, 1119 немцев из Крыма и 3652 подданных других государств.
При выселении использовались войска НКВД и другие войсковые части и соединения, огромное количество железнодорожного, автомобильного и другого транспорта, столь необходимого на фронте и в тылу. Люди гибли в пути, местах нового поселения, где не было элементарных условий для жизни. Особенно тяжело приходилось детям и старикам.
Наша республика в 1944 году стала местом депортации населения греческой, болгарской, армянской национальностей. Были размещены в Нуримановском районе, Ишимбае. Пока мы точно не знаем, сколько их было, сколько осталось. Но как тяжело складывалась и жизнь в крае, об этом говорят их письма домой в Крым, в Москву, в Ереван.
Письмо из Ишимбая в Москву:
«Мы попали сюда по распоряжению правительства и партии. 26-го ночью нас выслали, дали 10 минут, вызвали в чем были, успели одеть детей. Выслали греков, армян, болгар.
Так как у Михаила отец был грек, то его с детьми выслали, а мне предложили остаться, но пришлось ехать с ним, так как детей никакая мать не оставит. Наш эшелон ехал 8 суток, и не говорили, куда нас везут и за что, в товарных вагонах. На 8-е сутки нас выгрузили, как скот, перевезли в большое здание всех, в одной комнате 70 человек поместили, прожили 10 дней, после дали квартиру на две семьи одну комнату. Клопов, грязи до невозможности, нельзя жить вообще, город – второе Баку, добыча нефти. Грязь, нищета, голод, хлеба в продаже нет, один кг – 300 рублей. Все очень дорого, питаются здесь травой, страшно смотреть, картина жуткая.
Мы не знаем, за что с нами так жестоко расправились, ведь у Михаила только отец грек, а мать у него русская, и мои дети, причем и я».
Что удивительно, что бедная депортированная начинает воспринимать: вот если бы они были греки, это было бы вполне нормально.
Следующее письмо – из поселка Красный Ключ Нуримановского района: «26 июня была вызвана в штаб, и мне заявили: “Переселим вас как националку – польку, не считая врагом народа”. Но что получилось со мной. Меня изгнали как презренную, лишили меня специальности. На сегодняшний день скитаюсь в грязи, в клубе, и едят меня вши. Работаю на дровозаготовках чернорабочей. Где мое учение, где мой диплом. Здесь моя могила, только жаль мне детей. И за что я получила такое мучение, Геночка, я умоляю тебя, спаси меня, вырви меня из этого места, ибо все равно я здесь погибну».
В тяжелом положении оказались переселенцы из Крыма. Так, из Нуримановского района они писали: «Обидно, что я пострадала при немцах, брата повесили немцы, а меня русские сослали на голод и верную смерть».
«Я прибыла к месту назначения. Душа моя плачет, что отрезаны от мира, короче говоря, мы заживо погребенные. Взгляд всех на нас жуткий – враги народа. Безвинно виноватые; заключенный, совершивший действительно преступление, осуждается на известное количество лет, а потом освобождается, а мы и этого не знаем. Перспектива ужасная в смысле голода. Местные жители ходят вспухшие от голода. Разве не было бы честнее всех выставить и расстрелять. Момент – и мучения людей закончились бы. Если бы я чувствовала за собой какую-нибудь вину, то я безропотно приняла бы и эти мучения. Посылки не разрешают. Все нельзя, и мы не заключенные, и притом не имеешь права ничего говорить, ни писать, ни рассуждать».
«Вам покажется странным, что мы на Урале, но не удивляйтесь, есть подлые люди, которые могли так сделать с нами, а власть на месте не разбирает... Муж на фронте, и братья защищают Родину, а жену и дочь на Урал. Дали 15 минут сроку, давай ключи от квартиры и вылетай. Вот как наши освобождают нас от всего – и от вещей, и от квартиры. Это останется в памяти на долгие годы. Лучше бы нас убило от бомбежки, чем так жить».
Боль и горечь происходящего отражены в письме из Ишимбая в полевую почту, датированном 23 сентября 1944 года: «Сколько мы пережили и перевидели при паразитах немцах, сколько мучились. Ждали и наконец дождались того, что не ожидали. Выходит так, что нас, наверное, считают врагами против своих родных братьев и мужей, иначе нечем объяснить, за что нас выслали из Крыма, со своей Родины».
Великая Отечественная война 1941–1945 гг., закончившаяся полной победой СССР 9 мая 1945 г., явилась тяжелым испытанием прочности советского государства. Страна выдержала это испытание усилиями всего многонационального народа Родины. Наряду с ратным подвигом свершался и подвиг в тылу. Неимоверно тяжелые условия выпали на долю эвакуированных и депортированного населения. В тыловых регионах, каковой являлась Башкирская АССР, местные органы старались сделать все возможное, чтобы облегчить их труд и быт, окружить их заботой. Однако не всегда это удавалось – и по объективным, и по субъективным причинам.
В целом Башкирская АССР внесла ощутимый вклад в обеспечение тыла и фронта продовольствием, вооружением, горючим и др. Прежде всего фронт получил более 600 тысяч воинов. Это 278 Героев Советского Союза, из них М. Гареев дважды, 35 полных кавалеров ордена Славы.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Риф Аюпов