Бедные негры... Как я их жалела в детстве. Их угнетают, к ним несправедливо относятся, их не считают за равных, они обречены на нищету и голод... Таким было моё представление о темнокожих. Оно формировалось в основном фильмами и книгами.
В рассказе Константина Станюковича «Максимка», написанном в 1896 году, тоже есть негритёнок. Русский военный паровой клипер «Забияка» в Атлантическом океане подбирает человека, привязанного к обломку мачты.
Вслед за офицером из баркаса стали выходить гребцы, красные, вспотевшие, с трудом переводившие дыхание от усталости. Поддерживаемый одним из гребцов, на палубу вышел и спасённый — маленький негр, лет десяти–одиннадцати, весь мокрый, в рваной рубашке, прикрывавшей небольшую часть его худого, истощённого, чёрного, отливавшего глянцем тела.
Он едва стоял на ногах и вздрагивал всем телом, глядя ввалившимися большими глазами с какою-то безумною радостью и в то же время недоумением, словно не веря своему спасению.
— Совсем полумёртвого с мачты сняли; едва привели в чувство бедного мальчишку, — докладывал капитану офицер, ходивший на баркасе.
— Скорее его в лазарет! — приказал капитан.
Члены экипажа по-разному отнеслись к появлению мальчишки.
— Да и что с им делать, с черномазой нехристью? Вовсе даже дикие люди.
— Дикие не дикие, а всё божья тварь... Пожалеть надо! — промолвил старый плотник Захарыч.
Говоривший по-английски мичман расспросил мальчика и выяснил, что он был на американском бриге и принадлежал капитану, которому чистил одежду, сапоги, подавал кофе с коньяком. Капитан звал слугу «боем», и мальчик был убеждён, что «бой» — его имя. Родителей своих он не знал. Капитан купил его в Мозамбике и каждый день бил. После кораблекрушения негритёнок очутился в воде, привязался к обломку мачты и провёл так двое суток.
Но несравненно красноречивее всяких слов, если бы такие и мог сказать мальчик о своей ужасной жизни, говорило и его удивление, что с ним ласково обращаются, и забитый его вид, и эти благодарные его взгляды загнанной собачонки, которыми он смотрел на доктора, фельдшера и на мичмана, и — главное — его покрытая рубцами, блестящая чёрная худая спина с выдающимися рёбрами.
Рассказ мичмана произвёл сильное впечатление на всех членов экипажа. Матросы, сами бывшие крепостные, жалели арапчонка и посылали по адресу американского капитана самые недобрые пожелания.
— Небось, у нас уж объявили волю хрестьянам, а у этих мериканцев, значит, крепостные есть? — спросил какой-то пожилой матрос.
— То-то, есть!
— Чудно что-то... Вольный народ, а поди ж ты! — протянул пожилой матрос.
— У их арапы быдто вроде крепостных! — объяснял Артюшка, слыхавший кое-что об этом в кают-компании. — Из-за этого самого у их промеж себя и война идёт. Одни мериканцы, значит, хотят, чтобы все арапы, что живут у их, были вольные, а другие на это никак не согласны — это те, которые имеют крепостных арапов, — ну и жарят друг дружку, страсть!.. Только господа сказывали, что которые мериканцы за арапов стоят, те одолеют! Начисто разделают помещиков мериканских!
Матросы назвали негритёнка Максимкой, приняли в свою артель, стали делиться с ним продовольствием, сшили ему форменную одежду, а «пожилой» матрос лет сорока Иван Лучкин стал его опекать, как родного сына.
Когда Лучкин... достал из чемоданчика кусок сахару и дал его Максимке, мальчик был окончательно подавлен. Он схватил мозолистую, шершавую руку матроса и стал её робко и нежно гладить, заглядывая в лицо Лучкина с трогательным выражением благодарности забитого существа, согретого лаской. Эта благодарность светилась и в глазах, и в лице... Она слышалась и в дрогнувших гортанных звуках нескольких слов, порывисто и горячо произнесённых мальчиком на своём родном языке перед тем, как он засунул сахар в рот.
— Ишь ведь, ласковый! Видно, не знал доброго слова, горемычный! — промолвил матрос с величайшей нежностью, которую только мог выразить его сиповатый голос, и потрепал Максимку по щеке. — Ешь сахар-то. Скусный! — прибавил он.
Вся команда просила капитана оставить Максимку на корабле, тот согласился, и мальчишка стал юнгой. После трёхлетнего плавания на «Забияке» Максимка Забиякин вернулся в Кронштадт четырнадцатилетним подростком, умеющим отлично читать и писать по-русски благодаря мичману. Капитан определил Максимку в школу фельдшерских учеников, а матрос Лучкин остался вместе со своим любимцем. Вот как хорошо сложилась судьба чернокожего мальчика без имени, потому что русские моряки позаботились о нём.
В 1972 году в издательстве «Детская литература» вышла книга «Всего превыше». Это сборник рассказов африканских писателей из Анголы, Замбии, Кении, Мозамбика, Нигерии, Сьерра-Леоне, Уганды и ЮАР.
Тогда же эта книга появилась и в нашей домашней библиотеке. Некоторые рассказы вызывали у меня щемящую жалость к героям, в основном чернокожим мальчишкам.
Почему книга так называется? Сначала небольшое отступление. Вспомним трагедию Шекспира «Гамлет» (в переводе Пастернака). Полоний наставляет Лаэрта перед отъездом во Францию. Что может посоветовать сыну хитрый и осторожный царедворец? Конечно, он учит тому, как нужно вести себя в обществе, на людях к своей выгоде. Чисто индивидуалистический подход. Но с одной из его фраз я соглашусь:
Всего превыше: верен будь себе.
Совпадение названия сборника африканских писателей и шекспировской цитаты не случайно: в рассказе с таким же названием темнокожие учитель и ученик цитируют «Гамлета», ведь великие книги читают на всех континентах.
Автор этого рассказа, Абиосе Никол из Сьерра-Леоне, написал о школе для мальчиков, где все: и ученики, и учителя — темнокожие. Двое мальчишек, Коджо и Банделе, пришли в химический кабинет, когда в нём никого не было, не считая хромого Басу, стоявшего у окна. Ребята захотели измерить температуру внутри пламени и сунули градусник в горящую спиртовку...
Термометр лопнул. Ртутные шарики весело сверкнули в воздухе и, упав на цементный пол, раскатились в разные стороны.
— Господи! — испуганно шепнул Коджо.
— Молчи! — так же шёпотом приказал Банделе.
Коджо застыл от страха, а Банделе быстро закатил ртутные шарики под шкаф и выбросил осколки стекла в мусорное ведро. Басу стоял к ним спиной и ничего не видел. Вбежали остальные ученики их класса, появился лаборант мистер Абу, отставной сержант, которого ребята побаивались, вошёл учитель. Начался урок. Когда учителя позвали к телефону, а лаборант вышел покурить, почти все бросились набивать карманы резиновыми трубками, проволокой и всем, что попалось под руку. После окончания урока ребята побежали было на лужайку, но их остановил окрик мистера Абу.
Пришлось вернуться. Лаборант обнаружил разбитый термометр, и класс оставили после уроков для выяснения того, кто нахулиганил. Коджо не знал, что делать, и тут Банделе сказал, что в класс раньше всех пришёл Басу, то есть обвинил его в том, что сделал сам. Едва взрослые вышли из класса, в несчастного калеку полетели пробки, камешки, спичечные коробки. Ребята были разозлены тем, что их задержали, тем более что в этот день был важный для них футбольный матч.
Бедняга опустил голову, закрыл лицо.
— Не надо, это не я... Слово даю, не я. Перестаньте!
Из маленькой ранки на лбу потекла кровь. Коджо, казалось, остолбенел. Потом странная дрожь пробежала по его телу, он весь покрылся испариной. Резко повернувшись к Басу, Коджо изо всех сил швырнул в него книгу, потом ещё одну. Его мучила совесть, и он спешил заглушить её голос. Теперь его не заподозрят ни в чём. Никто не сомневается в том, что виновен Басу.
Вернувшись, учитель утихомирил учеников. Басу тихо плакал в углу.
— Отправляйтесь домой! Мне стыдно за вас! — глаза учителя сверкали гневом. — Вы позорите своих родителей, свой народ.
Все разошлись, пряча глаза, а настоящие виновники, Коджо и Банделе, вернулись на цыпочках к кабинету и притаились за дверью, чтобы подслушать разговор учителя с Басу.
— Если бы я на самом деле его разбил, — всхлипывал Басу. — Но это же не я, бог свидетель!
— Ну, успокойся, успокойся...
— Теперь все они меня возненавидят.
— Не плачь, не надо!..
— Они опоздали на футбол, они мне этого не простят.
— Когда ты вырастешь, мальчик, — с мягкой грустью сказал учитель, то узнаешь, что люди часто страдают незаслуженно. «Всего превыше: верен будь себе»...
Басу вытер слёзы и попытался улыбнуться:
— «Тогда, как утро следует за ночью, проследует за этим верность всем». «Гамлет», акт первый, сцена третья.
— Молодец, отличный ответ. Пойдём, я подвезу тебя на велосипеде до дома.
Банделе не чувствовал укоров совести, а у Коджо на душе было скверно. Дома мальчишка украдкой плакал и так мучился, что у него начался жар. На следующий день он пришёл в школу пораньше, чтобы во всём сознаться. У дверей кабинета химии встретил лаборанта и сказал, что это он разбил вчера термометр. Но мистер Абу перебил его: Басу уже сознался. Одноклассники с ним поговорили, и он взял вину на себя.
Что двигало мальчиком с искалеченной ногой? Страх перед классом? Незаслуженная обида? Благородство? Надежда на то, что настоящий виновник сознается? Любовь к учителю? Желание мира? Трудно сказать. Но то, что Коджо получил незабываемый нравственный урок, не подлежит сомнению.
Всего превыше: верен будь себе. Сохрани свою душу чистой, прислушивайся к голосу совести, сбереги лучшее, что в тебе есть. Будь верен своим принципам, своим идеалам, не иди на поводу у толпы, не поддавайся влиянию окружения и ситуации, если чувствуешь, что это противоречит твоим ценностям, твоему образу мыслей.
Большая часть рассказов сборника показывает наследие колониализма: расовое и национальное неравенство, экономическую отсталость, нищету, болезни, голод.
Ангольский писатель Луандино Виейра поведал историю чернокожего лифтёра Фаустино, которому очень хотелось учиться. Но ему не хватало времени, чтобы заняться уроками, ведь ради выживания семьи нужно работать. Два его маленьких брата целые дни на улице без присмотра, а спят вповалку с матерью и сестрой. Белые мальчишки каждый день показывали Фаустино язык, дразнили его собачьей кличкой Боби и черномазым. В обязанности лифтёра входило также мытьё лестниц, полив клумб и газона. И ни одного доброго слова, только окрики, ругань, издёвки.
Фаустино любил учиться, любил ботанику, он сорвал цветок и залюбовался им, стал его рассматривать, приговаривая: «Стебель, чашечка, венчик...»
— Ах, вот как! — закричал управляющий. — Нюхаешь цветочки, вместо того чтобы их поливать! Цветы выращиваются для сеньор из нашего дома, а не для твоих грязных рук. Ну, дождёшься, что я вышвырну тебя на улицу! На твоё место найдётся сотня других!
Всякому терпению бывает предел. Когда после этих несправедливых слов белые мальчишки окружили негритёнка кольцом и стали вопить: «Боби! Боби! Боби!», Фаустино не выдержал и направил струю воды из шланга прямо на них, окатил их с ног до головы. Потом сбросил ливрею, схватил свои книги и побежал, а управляющий уже гнался за ним:
— Ну, черномазый, держись! Теперь не уйдёшь! Хозяин сообщит в полицию, а уж там тебе не поздоровится!
Фаустино бежал, а вслед ему неслось: «Боби! Боби! Боби!»
Боби — благородный пёс. Фаустино до него далеко. Он — только черномазый. Чёрный швейцар, который хотел учиться...
Джеймс Нгуги из Кении написал рассказ «Умер во время засухи». В деревне все жители считали одну старую женщину ненормальной: она пристально всматривалась в каждого человека, словно искала что-то за его спиной, а глаза у неё были пронзительные. Горящие глаза на иссохшем лице. Маленький рассказчик был убеждён, что у неё есть какая-то тайна, а его отец предположил, что это горе. Из жалости мальчик пришёл однажды в хижину к этой женщине и принёс ей бататы. Она заплакала и запричитала: ей показалось, что к ней вернулся её сын.
Потом она рассказала. Судьба всегда была к ней жестока. Из всей семьи выжила она одна, родители и братья с сёстрами умерли от голода. Потом она вышла замуж и родила трёх сыновей, но два ребёнка умерли во время засухи, а потом муж надорвался на работе. И вот остался единственный сын. Снова началась засуха, несколько месяцев не было дождя, всем пришлось туго. Последняя горстка муки была съедена. Её сын метался в агонии на узенькой кроватке рядом с очагом.
Мальчик время от времени, словно в бреду, спрашивал: «Мама, я умру?» Что она, бедная, могла ответить? Ей оставалось только надеяться и молиться. А слабый голосок голодного ребёнка печально просил: «Мама, я не хочу умирать!» Мама только вздыхала. И снова этот молящий о милосердии голосок: «Мама, дай есть!»
Попросить еды было не у кого. Соседи помогали ей больше двух месяцев, они тоже голодали. От старосты женщина узнала, что в окружном центре выдают пайки. Она долго стояла в длинной очереди, получила свой паёк и пошла домой. Но из её хижины с вытянувшимися лицами выходили люди... Их молчание было страшнее крика.
Мальчик, услышавший эту исповедь, понял, что женщина вовсе не была безумной, просто на её долю выпало слишком много горя. Он шёл домой и всё думал, думал, пытаясь понять, почему в мире так много страданий.
Виолетта Коканда из Уганды — автор рассказа «Кифа Кейзана».
Темнокожая девочка из большой относительно благополучной семьи заметила маленького мальчика в грязных лохмотьях. Его родители умерли, дома у него не было, он скитался и голодал. В одном дворе его побили за то, что он поел из собачьей миски. Пока девочка спрашивала у матери разрешения покормить Кифу, он на веранде нашёл тарелки с остатками обеда и жадно доел их. Девочка хотела угостить сироту, но он боялся, что его побьют. Младшие сестрёнки рассказчицы, чистенькие, сытые, хорошо одетые, предложили напоить его чаем из кошкиной чашки. Кифа Кейзана для них живая грязная игрушка. Наверное, всё закончилось бы благополучно, но тут появился младший брат девочки и закричал, что ударит оборванца камнем по башке. Ему казалось, что это удачная шутка.
Все в гневе повернулись к нему, но, прежде чем мы успели сказать хоть слово, Кифа Кейзана вскочил на ноги и кинулся в высокие заросли травы, которая росла прямо за нашей кухней. Мои маленькие сестрёнки побежали за ним, крича ему вслед, чтобы он вернулся и выпил с нами чаю. Крики «Кифа! Кифа!..» долго разносились среди высохшего бананового сада, над пустыми полянками, над склонами холмов.
Всё тщетно. Маленький беспризорник не ждал от жестокого мира ничего хорошего и уже не верил людям.
Такой же щемящий душу рассказ у Джеймса Мэтьюза из ЮАР. Называется он «Парк», а начинается фразой: «Он с тоской смотрел на детей, игравших по другую сторону ограды».
Маленькому негру очень хотелось скользить с горки, прыгать по мягкой траве, кататься на качелях, кружиться на каруселях. Он положил на землю завёрнутый в простыню узел с чистым наглаженным бельём. Мимо пробежали подростки, один из них остановился, бросил в него комок глины и крикнул: «Эй ты, чёрная обезьяна, чего глазеешь?»
Семью негритёнка кормила мать, работавшая прачкой, стиравшая бельё для белых. Он взвалил на голову тяжёлый узёл и ушёл. По дороге мальчик вспомнил о своём последнем посещении парка. Тогда он без колебаний проник за ворота и сел на качели. Но вскоре к нему подошёл сторож-негр и приказал слезть и уйти.
— Муниципалитет запрещает цветным кататься с белыми. Можешь играть в парке возле своего дома.
Сторож говорил извиняющимся тоном. Форма давала ему право ходить по парку и следить за тем, чтобы белых детей не обижали и не мешали им играть.
— Но там, где я живу, нет никакого парка.
Однако служитель парка его не слушал, он повёл его мимо матерей с младенцами, мимо детей и их нянек.
У выхода сторож укоризненно ткнул пальцем в объявление и сказал, будто оправдываясь:
— Вот, читай.
Он с трудом прочёл красные буквы на белой доске: «Только для белых». И вышел за ворота. Позади скрипели качели, гремела доска-качалка, тарахтела карусель.
Отнеся бельё мадам и получив скромную плату, мальчик снова прошёл мимо парка. Ему так хотелось на качели, куда его не пускали... В бессильном гневе он вцепился своими маленькими руками в прутья ограды и стал их трясти. Ему было непонятно, почему так несправедливо устроен мир. А дома вдруг пришла в голову мысль пойти в парк вечером, когда там никого не будет. Мальчик отпросился у матери гулять, ноги сами понесли его к знакомой ограде, он перелез через неё, задыхаясь от волнения, и побежал босыми ногами по траве. Вот негритёнок уже на качелях, они взлетают всё выше и выше.
Вдруг появился сторож с фонарём и стал ругаться.
— Почему ты опять здесь?
— Качели... Я хотел на качели.
Сторож покачал головой: чего только не терпят люди лишь потому, что они цветные. Даже его собственное благополучие зависит от милости белых! Проклятые белые! Им всё можно!
Сторожу было жалко мальчика, но он боялся, что кто-нибудь увидит негритёнка, а это грозило увольнением со службы. И он стал кричать и угрожать, а мальчик не мог остановиться.
— Мама, мама! — прошептал мальчик дрожащими губами. Очутиться бы сейчас в маминой кухне возле неостывшей ещё плиты, с книжками на коленях! — Мама, мама!
Качели взлетали всё выше, и всё выше становился его голос. Голос и качели. Качели и голос. Выше, выше, выше... До тех пор, пока они не сольются в одно.
В девять лет я впервые прочитала эту книгу — «Всего превыше». Сердце сжималось от жалости к детям, обделённым судьбой только из-за тёмного цвета их кожи. Они казались мне самыми несчастными существами на планете, и я искренне негодовала из-за порядков в страшном, бесчеловечном мире капитала, где правят белые колонизаторы и эксплуататоры.
Тогда же или ещё раньше я познакомилась с книгой американского писателя Эрскина Колдуэлла, с его сборником повестей и рассказов. Он был опубликован в издательстве «Иностранная литература» в 1956 году. Мне понравился «Мальчик из Джорджии», однако он был белым, а эта заметка о негритятах. Большинство героев Колдуэлла взрослые, а не дети, но темнокожие мальчишки всё же появляются в нескольких произведениях.
В рассказе «Кэнди Бичем» негр с таким именем спешит в субботу вечером к своей возлюбленной — жёлтой девушке. После окончания рабочей недели нужно успеть на свидание, а для этого пройти десять миль, и он быстро идёт, крича:
— Дорогу, дорогу моим ножищам!.. Посторонись, паренёк, я иду повидать свою милую. Она ждёт меня не дождётся и даже на цыпочки привстала от нетерпения.
А тот, хоть ещё мал, чувствует, что длинноногий негр ведёт себя слишком свободно и потому может нарваться на неприятности.
— Смотри, Кэнди, не наступи какому-нибудь белому на ногу, — сказал маленький Бо. — Белый человек на земле хозяин.
Кэнди Бичем для мальчишки и пример для подражания (Погоди, скоро и я найду себе милую), и слишком уверенный в себе негр, потому что в мире, где всё принадлежит белым, нужно быть очень осторожным.
В рассказе «Большой Бэк» появляется прямо-таки сказочный образ здоровенного негра, причём показан он глазами двух негритят.
— Берегись, Джимсон! — крикнул вдруг Моисей. — Беги прячься, а то как грохнет тебя, так и вздохнуть не успеешь!
— Ты о чём? — спросил Джимсон. — Ты это о чём говоришь?
— Я сейчас обернулся и такое увидел на дороге, — сказал Моисей, — такое увидел, что если б тебе увидеть, у тебя глаза бы выскочили.
Чувствуете, как этот стиль общения похож на те разговоры, что ведут между собой мальчишки из повести Марка Твена «Приключения Тома Сойера»? И неважно, белые они или чёрные. Это повторы, преувеличения, страшилки, клятвы, божба, детский фольклор, ругательства и прочие выразительные штучки.
— Что ты там увидел? — спросил Джимсон, трясясь как осиновый лист. — Что ты там увидел такое страшное?
— Большого Бэка я увидел, — сказал Моисей, и голос у него стал тонкий и слабый от страха. — Уж я знаю, что это он, потому что я два раза повернулся и два раза посмотрел, чтобы не было ошибки.
Негритята бросились в сторону, спрыгнули в канаву и притаились среди кустов. Они шептались, пытаясь успокоить себя, что всё не так страшно, как кажется, что Большой Бэк кроток, как ребёнок, но это слабо помогало. Тут они увидели чёрного богатыря и восхитились его нарядом.
— Посмотри ты на этого франта, — прошептал Джимсон. — Жёлтые ботинки! Красный галстук! Видно, поухаживать собрался за какой-нибудь красоткой. Ну, да против него какая же устоит — выбирай любую! Эх, мне бы таким быть, как он! Я бы нашёл себе белую девушку...
— Заткнись, негр! — прошептал Моисей, толкая его локтем в бок. — Заткнись, а то он нас и в кустах отыщет!
Меня всегда забавляло, когда в разных произведениях разных писателей негры называли друг друга словом «негр». Оно в таких случаях не только означает человека с тёмным цветом кожи, но и становится оценочным. (Вспомнилось: несколько лет назад видела женщину, которая шла рядом с сыном и ругала его за что-то, называя татарской мордой. Судя по типу лица, сама она тоже была татаркой.)
Ребята в кустах так дрожали, что косточки у них стукались друг о друга. Большой Бэк со своими сверхъестественными способностями разглядел мальчишек в темноте и вытащил за курчавую голову сначала одного, а затем другого.
— Как тебя зовут, негр? — спросил он.
— Джимсон, мистер Большой Бэк, — пролепетал мальчишка. — Джимсон меня зовут.
— Как тебя зовут, негритёнок? — спросил Большой Бэк.
— Я маленький Моисей, — ответил тот.
Великан посмеялся над мелюзгой и предложил быть друзьями. А потом ребятишки бежали бегом, чтобы не отстать, — так широко шагал Большой Бэк — и показывали дорогу к Певунье Салли, за которой он решил приударить. Пока чёрный богатырь знакомился со строптивой девушкой (лучше сказать — воевал), мальчишки сидели в канаве и ждали. Ждать им пришлось долго. Наконец Большой Бэк вышел из дома своей новой возлюбленной.
— Что вы тут околачиваетесь? Марш домой.
И все пустились вниз по склону — Большой Бэк впереди, а Джимсон и Моисей сзади; они бежали рысцой, изо все сил стараясь не отставать от своего большого-пребольшого друга.
Таким большим сказочным другом для меня и многих других девчонок и мальчишек была Книга. Открываешь её как ворота в тридесятое царство, входишь в незнакомый удивительный мир, идёшь разными путями-дорогами, замечая всё новое, поразительное, важное для себя, и выходишь из этого царства фантазии обогащённый знаниями, опытом сопереживания и летишь на крыльях мечты далеко-далеко.