Изнутри

– Ира, только давай без сцен.

Саша напряжённо смотрел, как белеют стиснувшие вилку пальцы. Ира, не моргая, уставилась в свою тарелку, словно старалась что-то прочесть в прожилках на листике салата. Очень хотелось устроить сцену. Например, сцену, в которой эта самая вилка накалывает Сашину щёку длинными зубцами.

Прибор стукнулся об стол, отбив полированной ручкой жёлтый блик лофтовой лампы. Тот отрикошетил Ире в глаза, лизнув серые радужки.

Ира неловко вскочила, почти опрокинув одновременно и стол, и стул. Последний она едва успела поймать за спинку.

– Ир, давай спокойно поговорим, – Саша понизил голос, ловя на себе любопытные взгляды гостей за соседними столиками.

– Я спокойна, – прерывисто пробормотала девушка, хватая и роняя сумку. Руки дёргались, словно мозг посылал конечностям сломанные импульсы.

– Просто сядь, Ир, – прошипел Саша, озираясь.

– Мне надоели разговоры. Ты всё сказал, я всё поняла, – продолжала бормотать она, копаясь в кошельке и комкая купюры. – Это же здорово.

Она швырнула на стол мятую “тысячу”, та приземлилась в тарелку и начала пропитываться соусом.

– Я не хотел так. Хотел нормально. Я же сказал, что дело не в тебе, но ты всё равно психуешь.

У Иры внутри всё подпрыгнуло.

– Свиную голову купи и ей мозги сношай! – вскрикнула она и устремилась к выходу, вколачивая каблуки в пол. Любопытные взгляды садились на неё, словно мухи. Кто-то рассмеялся.

***

Тяжело выдохнув, Ира положила штангу на ковёр и аккуратно отпустила изогнутый гриф, позволив ремням для тяги распуститься самим. Их петли, накинутые на запястья, оставляли розовые следы. Ныли пальцы, только что выдержавшие вес в сорок килограмм, и она растирала их, выравнивая дыхание. В зеркале напротив мужчины разной степени тренированности дефилировали туда-сюда за её спиной, рассматривая себя под всеми возможными углами. Напрягали то бицепс, то трицепс. Раздражали до зубного скрежета.

Сама Ира робко подняла глаза и быстро оценила своё отражение. Сносно, на первый взгляд. При повторном осмотре она с неудовольствием отметила, что дельты всё так же отстают, из-за чего плечо было слишком покатым и казалось толстым. Единственный изъян, который Ира смогла найти. Уже уверенней встав перед зеркалом, она осмотрела рельеф бёдер и округлость ягодиц. Приподняла майку, чтобы проверить очертания "кубиков", которые вроде бы видела сегодня утром, но сейчас они наверняка уже заплыли жидкостью.

– Салют! – вторгся в её личное пространство Лёша, видимо, бросивший свои любимые гири, чтобы поздороваться.

Ира одёрнула майку.

– Привет, – с усилием улыбнулась она.

– Какая программа на сегодня? Бицепс, бедра плюс ягодицы? – он посмотрел на ее штангу.

– Да, – кивнула Ира, чувствуя себя глупо.

Кроме коротких ответов в голову ничего не приходило, хотя им всегда было о чём поболтать. Высокий сильный Лёха часто помогал собрать-разобрать тренажёр для жима ногами, мог подсказать, как выполнять упражнение. Конечно, если не был занят клиентами. Помогал, причём совершенно бесплатно. Тренировки у него Ира не покупала. Не из-за нехватки денег или скупости. Просто Лёша выглядел так, словно с его фигуры лепили статуэтку награды “Оскар”, слегка срезав лишние мышцы. Рядом с ним Ира казалась себе корявой и хилой. Больше, чем обычно.

– Нам новый изолят привезли, – он промокнул лоб полотенцем, наброшенным на плечи. – Пушечный. В животе тишь да гладь, всё усваивается, куда нужно. Позови, как закончишь, я тебе на баре замешаю. С бананчиком.

Ира помялась, украдкой кося глазом в зеркало, в котором рядом со статным Лёшей топталась неказистая сутулая карлица с кривыми ногами, зачем-то нацепившая на себя спортивные лосины.

– У меня банан есть с собой, – вяло улыбнулась она, съёживаясь под его взглядом.

– Я могу с твоим бананом намешать, если ты моим не доверяешь. Не сырым же его жрать. Ты вон сегодня пашешь уже минут сорок, нагрузки большие, а поесть когда сможешь? Как до дома доберешься?

Неужели у неё всё так плохо с техникой, что Лёша по доброте душевной следит и время засекает? Ира, не прекращая, косилась в зеркало, целясь взглядом в каждый недостаток.

– Ну, что ты, Ириска? Я тебе отвечаю, язык проглотишь. У меня ещё в холодильнике пломбир есть, я поделюсь.

Ира схватилась за подбородок, вдруг вспомнив, что утром на нём явно назревал прыщ. Он же наверняка за это время успел распухнуть и налиться гноем, а она, как ни в чём не бывало, лезет этим лицом к Лёше.

Тихий смех коснулся её ушей, защекотал, вынудив вжать голову в плечи. Кто-то веселился у неё за спиной, возможно заметив полоску пота на лосинах между ягодицами.

– Времени совсем нет, извини, не обижайся, – слитно проговорила она, схватила с подоконника телефон с полотенцем и сбежала в раздевалку.

Выдавливаться прыщ не хотел. Ира ковыряла бугорок, пока из глаз не побежали слёзы. Кровь затекла под ногти, сосуды под кожей лопнули, образуя на подбородке сизую гематому. Прижав к ране влажную салфетку, Ира рассматривала своё лицо, на котором расцвели красные пятна. Отражение двоилось, покачивалось мутным пятном, будто она смотрела не в зеркало, а в лужу у подъезда. Слеза, набухнув на ресницах, медленно сползла по щеке, вдруг потянув за собой нижнее веко. Оно потекло следом, слезая, как сливовая шкурка, показывая воспалённую красную слизистую и собирая тонкую кожу гармошкой.

Ира испуганно всхлипнула и подалась вперёд, чуть не разбив нос о стекло. Она схватилась за щёку, чтобы поймать сбегающее веко, неловко ткнув ногтями в глазницу, и вскрикнула. Дрожащее дыхание прилипало к зеркалу запотевшим пятном. Ира медленно раздвинула трясущиеся пальцы. Красный, мокрый и испуганный глаз вращался в мягкой оправе век.

И снова зазвучал смех. Он вкатился в комнату из темноты коридора и переливчатым эхом запрыгал по стенам. Ира пригнулась, боясь, что он врежется в неё. Лицо в отражении кривилось от страха, уродливо мялось, выпячивало то синяк на подбородке, то пунцовые пятна на щеках, то заломы морщин на лбу. И всякий раз, когда она смотрела на него, смех становился громче.

***

– Тебе отдохнуть надо, – Карина критически осмотрела подругу и отхлебнула кофе.

Ира угрюмо помешивала тонкой ложкой сырный латте, подпирая рукой висок, с трудом удерживаясь, чтобы не щупать всякий раз густо замаскированный тональником подбородок.

– Как себя чувствуешь?

– Как кружок в мире треугольников, – она вздохнула.

– Ир, ты прикалываешься? Сколько прошло уже?

– Полгода будет. Тринадцатого.

– Ой-ё… Она ещё и считает, – Карина откинулась, распластав руки по спинке дивана. – Коть, многовато чести.

– Я понимаю, понимаю я, – сморщилась Ира, почти захныкав. – Ну, что ты от меня хочешь? Чтобы я на кнопку нажала и перезагрузилась?

– А что, некому нажать? – подруга подмигнула.

Кручёные каштановые пряди погладили изящное, словно отлитое по форме, лицо. Кира всегда напоминала ей одну из женщин, воспетых кистью Луиса Ройо. Неугомонная рука дёрнулась было к синяку, но Ира вовремя её остановила.

– Как там этого тренера зовут? Лёша, да?

– Карин, прекрати.

– Это ты прекрати. Он же спит и видит, как будет тебе на кнопки нажимать. Ты с ним светские беседы ведёшь, а он представляет, как ты ему на лицо садишься.

– Карин! – Ира закатила глаза. – Ему просто меня…

– Что?

– …жалко, – выдавила она, словно вытолкнула из горла камень.

Рот стянуло горечью. Ира тут же прокляла себя за сказанное и потянулась к чашке, желая заполнить неловкую паузу, но поняла, что пальцы не могут ухватить скользкое стекло. Застыв, чтобы не выдать лишнюю эмоцию, Ира украдкой взглянула вниз, где на тёмном дереве стола лежало нечто распухшее и уродливое. Лишённая чешуи голая змея вываливалась из рукава футболки вместо руки, жирная и бугристая, будто объелась и пыталась усвоить труп. Или переваренная сарделька, чья тонкая шкурка едва сдерживала распирающее её мясо. Пальцы беспомощно шевелились пухлыми обрубками.

Ира в немом ужасе медленно стащила руку под стол, где та грузно шлёпнулась на колени, как кусок свиной вырезки. Другой взяла чашку и поднесла к губам, с трудом поймав ими трясущийся краешек. Хоть бы никто не заметил, хоть бы…

– ...чалось? – донёсся до её ушей обрывок Карининой фразы.

– М?

– У тебя опять началось?

Пара капель кофе упала на футболку, когда чашка снова подпрыгнула.

– Капцова, мы это уже сорок раз проходили. Ты шикарная баба, а Сашик твой – бульон из-под яиц. Не тех, что куры несут, заметь. Я бы им и жопу не подтёрла. Окстись, женщина, как твой мозг мог такое родить?

Карина раздражённо закурила. Ира баюкала кусок плоти на коленях, лихорадочно соображая, как будет выбираться с ним из-за стола и пойдёт домой. Глаза жгло слезами от слов Карины, потому что это было враньё. И дело даже не в Саше. Вообще не в нём. В школе все задиры в один голос называли Иру "Пузырём", кричали вслед, что у неё растут усы, дразнили за каждый прыщ. Эти слова прицепились к ней, как паразиты, слышались в случайных разговорах, в гудении водопроводных труб. И Карина хотела заглушить их этими нелепыми выдумками? Что за идиотская попытка поддержать такой откровенной ложью?

– А вон этот, – Карина указала рукой Ире за спину, начертив в воздухе дорожку дыма. – Этому тоже тебя жалко? Если ты сейчас к нему подойдёшь и поздороваешься, через три секунды он сдаст номер телефона. На что спорим?

Ире не нужно было оборачиваться. Она заметила "этого" ещё на входе. Красивые руки, идеально уложенная борода, пучок густых светлых волос на затылке. Внешность фактурная, нордическая, от которой сердце начинало биться чаще, но не в приливе возбуждения, а в паническом приступе. Особенно, когда он прошил её взглядом, видимо, задаваясь вопросом, как у такой пигалицы хватает смелости показываться людям на глаза с прыщом на подбородке. Именно поэтому Ира никогда не знакомилась с такими, хотя как раз такие ей и нравились. Именно поэтому села к нему спиной.

Почему Карина этого не понимает? Почему глумится? Хочет, чтобы он полюбовался на этот набитый мясом чулок под столом?

– Давай уйдём, – прошептала она, закрывая глаза ладонью. – Карин, пожалуйста, уведи меня.

Обида сдавливала горло кривыми пальцами, мешая выговаривать слова. Но помощи просить было не у кого. Уже позже, дома, в безопасности, Ира возьмёт эту обиду, прижмёт к груди и вскормит, позволит поселиться под сердцем. Но не сейчас, когда слёзы скатывались с подбородка на распухшую руку.

Карина пересела к подруге, потеснила бедром, обняла дрожащие плечи. Тихий глумливый смех пробрался сквозь её пылкие извинения, влез в уши и начал по-крысиному царапаться в голове.

А ночью снова пришли голоса. Тихие, вкрадчивые. Будто кто-то распускал её жилы на тонкие струны и перебирал их, извлекая мёртвые звуки. Гнилые голоса мертвецов пересказывали истории прошлого, унизительные, безобразные. Они наслаивались друг на друга, хихикали, перебивали, торопясь рассказать, что она глупа и уродлива, что Карина в тайне смеётся над ней, а Лёша постыдился бы даже проводить до дома. Что Саша был прав, когда бросил её, и это был последний мужчина, который пожалел убогую и скрасил ей одиночество. Что она должна звонить ему и умолять вернуться, иначе так и останется одна до глубокой старости, и соседи вызовут похоронку, когда из её квартиры поползёт трупная вонь. Что никто никогда не захочет от неё детей из страха, что они вырастут такими же никчёмными. Что ей не поможет никакая пластическая операция, потому что если морду ещё можно исправить, то как только вскроется жалкое вонючее нутро, от неё разбегутся даже самые сердобольные.

"Помнишь, как хамила бабушке, этой святой женщине, что тебя вырастила? Помнишь, как изменила Вадиму с парнем, который просто говорил тебе, какая ты красивая? Кстати, он врал, а после секса с тобой напился, чтобы забыть об этом. И бабушка умерла, так и не дождавшись твоих извинений. Никто тебя не любит. Никто тебя не простит.

Никто. Тебе. Не поможет".

***

Ира гоняла во рту комок пресной овсянки. Она ненавидела овсянку и ела её каждое утро, так как что-то другое превысило бы количество рассчитанных калорий на день. Обычно Ира смиренно принимала её, как лекарство. Но сегодня глотать водянистую массу было совсем невыносимо и несправедливо. После всего пережитого она заслуживала сраную яичницу.

Ира бросила взгляд на забытую с появлением мультиварки, сковороду. Покосилась на руку, которая пришла в норму только к утру, когда Ира уже начала всерьёз продумывать хирургическое вмешательство с помощью столовых приборов. Рука была в порядке, а слюна наполняла рот.

"Жри, свинья. Что тебе ещё остаётся".

– Да пошли вы.

Она решительно встала и швырнула в раковину миску с кашей. Загудело синее пламя. Белый кусок кокосового масла плавился, растекаясь по раскалённому тефлону. Ира гремела посудой, хлопала дверцей холодильника, чтобы заглушить навязчивый издевательский шёпот, комментирующий каждое её движение.

"И какое у тебя будет оправдание? Кость широкая?"

– Иисусе, это просто яичница. Двести пятьдесят к-калорий… Шестнадцать, нет, двенадцать грамм жиров… Один, один грамм углеводов, обычная яичница, чёрт бы тебя побрал!

Она с ненавистью ударила ножом по скорлупе и та раскрылась с приятным хрустом. Слизь шлёпнулась в масло, победно зашкворчав. Желудок откликнулся голодным бурчанием, больше похожим на рокот.

Ира прижала руку к животу, выронив и нож, и скорлупу. Что-то пнуло её в ладонь сквозь брюшную стенку, словно там толкался кто-то маленький, но очень сильный. И этот кто-то стремительно рос, растягивая и распирая.

Живот раздался за каких-то пару секунд, вытолкнув наружу пупок. Надулся до размеров гимнастического мяча, заслонив от неё плиту, и провалился вниз, как мешок с арбузом, шлёпнув Иру по коленям. Руки, инстинктивно ищущие опору, зацепили сковороду. Ира растянулась на полу, придавленная собственным пузом, а на ноги выплеснулось масло вместе с яичницей. Желток лопнул и потёк по голени вместе с чудовищной болью, которая милосердно отключила сознание. И даже там, в непроницаемой тьме, Ира слышала отголоски смеха.

***

Передвигаться на забинтованной ноге было мучительно. Объяснять каждому коллеге, что случилось – ещё мучительнее. Смотреть в их жалостливые глаза – невыносимо. Так и подмывало рассказать правду: про распухшее, как на дрожжах, брюхо, про мерзкий смех и голоса, и посмотреть, как их лица корёжит от испуга и недоумения, как они пятятся от неё по офису в сторону двери. Достать наружу их отвращение, спрятанное под этим напускным сочувствием, чтобы крикнуть: “Ага! Попались, суки!”, и с позором разогнать. Чтобы не притворялись, не призывали шёпот, царапающийся в голове.

Ира сорвалась в спортзал, когда оставалось часа полтора до закрытия, несмотря на боль, дрожащие руки, приливы жара. Чтобы не царапал так сильно, не обвинял в лени, не унижал. Она ходила по пустому помещению, механически выбирала “блины” и гантели нужного веса, автоматически выполняла привычные движения, не разбирая, катится по лицу пот, или слёзы, ведь на вкус они одинаково солёные. И не сразу поняла, что Лёша встряхивает её за плечи, заглядывая в глаза, и что-то говорит. Ира хмурилась, заторможенно моргала, уставившись на его губы, пытаясь читать по ним слова, и ничего не понимала. Её не отпускало странное чувство, что это происходит не с ней. Как будто разумная часть отслоилась и наблюдала со стороны за пустым телом, замершим в Лёшиных руках, маленьким и тщедушным. Жалким. Ни на что не способным. Смотрела, как Лёша “стучится” в него, как в запертую дверь. Тормошит, трогает за лицо, поднимает его к своему, целует замороженные губы. И только тогда она что-то чувствует. Возвращается, влетает в своё тело с такой скоростью, что пошатывается и хватается за его руки, чтобы не упасть. Смотрит изумлённо, с отчаянным желанием довериться.

– Очнулась, – тихо смеётся Лёша, большим пальцем поглаживая её щёку.

– Ты почему это делаешь? – спрашивает Ира, внимательно выискивая в глазах ответ раньше, чем он прозвучит. Ответ, за который она сможет зацепиться, который удержит её на плаву…

– Ну, – он пожимает плечом, – потому, что тебе это нужно.

…или камнем утащит на дно.

"А ты подумала, он тебя хочет? Тебя?! Ахаха!” – впрыснулось под кожу чёрным облаком осьминожьих чернил.

Ира медленно отцепила от себя его руки, багровея от стыда, и сбежала раньше, чем Лёша решит сказать что-то ещё, нечто такое, что её добьёт. Его оклики стегали по спине, как удары кнута, заставляя ускорять шаг.

В квартире было темно и холодно, словно в яме. Дверь захлопнулась крышкой гроба, хлестнув сквозняком по обоям.

Ира выронила сумку и сползла по стене, зажимая уши, стискивая изо всех сил, чтобы выдавить эти глумливые ядовитые голоса.

"Тебе это нужно. Тебе, не ему. Ему было противно. Он до сих пор моет рот с мылом в раздевалке. Убожество."

– Алиса-а! – пробился сквозь преграду ладоней её собственный крик. – Включи музыку!

– Включаю Лана Дель Рэй, "Young and Beautiful", – вежливо отозвалась колонка из спальни.

Надрывная мелодия заполнила каждый угол, скручивая внутренности колючей проволокой.

– Алиса, переключи! – Ира встала, хватаясь за стену, оглушённая смешавшимися в кучу голосами и плаксивыми нотами.

– Включаю Том Одел, "Another Love", – покорно согласилась колонка.

– Разобью нахер! – взвыла Ира, чувствуя, что вот-вот начнёт биться головой о стену.

– А вот сейчас обидно было. Поэтому тебя никто не любит. Включаю Квин, "Don't Stop Me Now".

Ира истерически захохотала. Нога подкашивалась, мешая добраться до гостиной. Девушка плюхнулась на ковёр и начала разматывать повязку, пока Фредди пел о том, как хорошо проводит время.

Он парил в экстазе, а Ира отрывала бинт вместе с корками. Он метеором нёсся по небесам, а она вытекала на ковёр вязкой кашей из крови и мясных волокон. Он был на пути к Марсу, а она – к берцовой кости.

Ира увязла в размягчившейся плоти, провалилась в кровавое желе из собственного мяса, скребла твёрдый остов колена. Липкая масса мялась между пальцами, кусками падала на пол, кожа забивалась под ногти, как пластилин, а она пыталась прилепить всё обратно, собрать воедино, вернуть на место, пока разложение не поползло выше.

Легион голосов скрутился в звериный вой. Он зажёвывал музыку, извращал звук, калечил ноты. Он вызывал тошноту и отвращение. И он не прекращался.

Голоса рыгали проклятьями, гавкали оскорблениями, грохотали хохотом. Пол раскачивался, по стенам змеились трещины, и оттуда вываливались новые голоса, ползли к ней, чтобы пробраться в уши, ноздри, глотку, поселиться в ней навсегда.

Ира щипала кожу на бедре, в ужасе нащупывая слабые места. Пыталась поддеть у края, где белела голая кость. Ира бормотала себе под нос, кривя губы, кусая язык, умоляя голоса замолчать, оставить ей остальное, не забирать всё. Но даже если бы Ира кричала, её мольбы утонули бы в неумолкающем вое.

Она ползла к кухне, оставляя след из влажных ошмётков, к ножу, так и лежащему на полу, у плиты, в блестящей масляной луже. Отсечь, отрезать, как гангрену, спасти то, что осталось.

Жирная рукоять скользила в неуклюжих пальцах. Ира хваталась за неё, пытаясь удержать, дыша всё глубже, как перед прыжком в воду. В виски колотила сатанинская какофония злых, протестующих воплей. Череп трещал под натиском громоподобного хора, пока она заносила нож, стискивала зубы, рискуя их раскрошить.

Широкое лезвие протянуло алую линию на белизне кожи. Развело края раны, рассекло сосуды, выпустило кровь и огонь, побежавший в стороны от пореза. Ласковый, щекочущий жар.

И наступила тишина.

Прекрасная, космическая тишина.

Было слышно, как растут декоративные перцы в горшках на подоконнике. Как выделяется желудочный сок, обновляются вкусовые сосочки на языке. Блаженство растекалось по телу сонным зельем. Ира смотрела, как на кость нарастает плоть, слой за слоем, прикрепляется сухожилиями, прорастает сосудами, покрывается кожей. Такой белой и гладкой. Совершенной. Порез зиял на ней красной улыбкой, и Ира тоже улыбалась, с нежностью дотрагиваясь до заживающего ожога, с восхищением рассматривая свои руки, сверкающие от масла в свете лампы, посылая крошечные блики ей в глаза, и они тоже сияли, впитывая идеальность тела, которое так внезапно стало принадлежать ей. Такое красивое, такое тёплое и удобное, наполненное любовью к каждому своему шраму, каждому изгибу, каждой складке, морщине, волоску. Она гладила шею, губы, влюблялась в родинки и родимые пятна, размазывала по бедру рубиновые тягучие капли, погружала пальцы в рот и блаженно закрывала глаза, пробуя свою горько-солёную боль. Откинулась на пол, глотая тишину, наполняясь ей изнутри.

***

– Как ты? Привет.

Ира расслабленно вытерла шею, лениво скользнув взглядом по Лёшиному лицу.

– Прекрасно. Сам как?

– Не жалуюсь, не жалуюсь, – он опёрся на подоконник, избегая её взгляда. Ей показалось, она слышит ржавый скрип мыслительных шестерёнок в его голове.

– Ты что-то хотел? – равнодушно поторопила Ира.

Лёша по-щенячьи вскинул брови.

"На что спорим, что он зассыт?", – шепнул в ухо насмешливый Каринин голос.

– Я хотел, – он кашлянул, – хотел сказать, что предложение ещё в силе. Разделим коктейль мира?

"Ну и позорище".

– Лёш, – Ира накинула на шею полотенце. – Сходи нахер, Лёш. Тебе это нужно.

Она хлопнула его по плечу, уходя и понимая, что ей совершенно не нравится запах его пота, который раньше совсем не беспокоил. Что его трусость вызывает в ней отвращение и каждое трусливое слово подламывает ее внутреннюю гармонию.

Ира нетерпеливо раздевалась перед шкафчиком, чтобы с любовью посмотреть на порез, заботливо скрытый пластырем-повязкой. Нежно надавила на него, едва не застонав от жгучей сладкой судороги, сводящей мышцу.

"Фу, ну у тебя и вкус… Как надо себя не уважать, чтобы потечь от такого. Это вы ещё не переспали. Знаешь, что было бы? Он не только трахнуть бы нормально не смог, но ещё бы потом притворился, что сделал тебе одолжение".

– Заткнись уже.

Ира закатила глаза. Томная дрожь потухла, оставив только ощущение гадливости. Она достала кошелёк из сумки и зашла в туалет. Высунула язык перед зеркалом, рассматривая просвечивающую сосудами мокрую слизистую, и поднесла к трепещущему кончику тонкое двустороннее лезвие, наполняясь покалывающим предвкушением. Сейчас будет хорошо и спокойно. Сейчас острый край приблизится, лизнёт скользкую верхушку, и голоса замолчат.

Автор: Анна Елькова

Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ