То есть опять о "родине" (хотя мои друзья-лефтисты наложили запрет на употребление этого слова, оно кажется им "государственным" и " тоталитарным" и этим не нравится им). Но я оставляю за собой право употреблять разные слова в том значении, в каком они для меня релевантны.
Я по-прежнему люблю город, в котором родилась, в котором прожила жизнь. И эта жизнь, прожитая в родном городе, - часть меня, и я временами скучаю по нему, грущу. Я не буду все это описывать в терминах "комфорт- дискомфорт", это чувство не товар, который можно сдать на склад. Я не покупала это. И не смогу это "сбыть". И не вижу причины "прорабатывать". Это часть меня, и все чувства, которые вызывает образ того, что было принято называть "родиной", вернее, образы всего этого - ценны, а горечь расставания придает им особый смысл и особую глубину.
Эти чувства, и даже ненависть к тем, кто все это отнял у меня - часть меня и моего опыта. Они разворачивают мое зрение и заставляют видеть вещи, которые я раньше не замечала, обдумывать то, о чем раньше не было повода задумываться. Но при этом чувство мое к родине не может быть примордиальным. Потому что эта страна, Россия, для моих предков отчасти случайна. Мы евреи. Думаю, это можно описать как "проростание".
Я еще застала бабушек и дедушек, у которых русский не был родным. На протяжении трех поколений моя семья прорастала в почву, пускала туда корни, буквально - укоренялась. Способом укоренения было образование, овладение языком и культурой - лучше ее носителей. У нас в семье был и есть культ образования, интеллектуальной работы. Целью жизни мой дед по отцу - грузчик, разнорабочий, варшавский еврей, поставил дать сыновьям высшее образование. И цель была достигнута. Бабушка моя по материнской линии сразу после войны в картонных туфлях и с маленьким чемоданчиком была отправлена в Киевский университет на филологический факультет - из Глухова, где (я только сейчас поняла) никто даже не знал толком, что такое филология. Моя история как гуманитария начинается отсюда.
И вот мы приехали в Израиль. И я вижу, как накопленные навыки "укоренения" вдруг просыпаются во мне. Все прокручивается в обратную сторону. Я оказываюсь не в конце, а в начале цепочки - той самой бабушкой, которая никогда не будет чисто говорить на языке будущих внуков и всегда будет путать род существительных в иврите. Я ищу точки приростания к грунту, я нахожу такие развороты жизни и пейзажа, чтобы можно было наилучшим образом пришить все это к своей повседневнрй жизни, срастить со своим "Я". То есть вместо того, чтобы спрашивать "как я буду жить здесь", в каковом вопросе всегда сквозит безнадежность, я присматриваюсь к "злесь", чтобы понять, как оно, "здесь", собирается жить со мной? Мне кажется, эта адаптивность передалась мне от моих предков. "Сделай родиной место, где живешь,- как бы говорят мне они.
И - помни о родине (другой родине, Эрец Исраэль)". Дальше все довольно запутанно, потому что когда обе родины сливаются, то та родина, к которой прирос становится родиной памяти, а та, о которой надо помнить - переходит в статус повседневной реальности. Это порождает определенное онтологическое смятение, никуда не денешься..
Мы - люди галута, как сказал один мой знакомый поэт....
Собственно, мысли мои навеяны чтением "Эсава" Меира Шалева. Это чтение - часть "прорастания", я полагаю...
Евгения ВЕЖЛЯН