Сегодня 90 лет могло бы исполниться Глебу Панфилову — выдающемуся советскому и российскому режиссеру, который ушел из жизни 26 августа прошлого года. По образованию химик и оператор, почитатель текстов Александра Солженицына и лент Ингмара Бергмана, он более полувека посвятил кинематографии и театру, став по праву одним из виднейших представителей другой, параллельной новой волны нашего кино. «Маленьких людей» и соответствующих их масштабам трагедий в отечественной культуре было – да и будет – множество, но герои Панфилова, чуть блаженные мальчики и девочки всех возрастов, обретали почти что религиозную силу, несмотря на свою парадоксальную неуместность времени и системе.
Глеб Панфилов часто вспоминал один маленький мистический эпизод из своего детства в Свердловске. Когда будущему режиссеру было девять лет, он шел к бабушке, живущей недалеко от Городского пруда, – стояло уральское пекло, детские ботинки прилипали к расплавленному асфальту. Спасаясь от солнца, маленький Глеб решил укрыться в единственном тенистом месте – под деревьями, обступающими старый особняк. В здании тогда ютилось городское отделение «Союзпечати» и какой-то старый промокший архив. Панфилов хоть и был совсем маленьким, но знал, что за этим местом стоит зловещая тайна. Когда-то особняк принадлежал инженеру Николаю Ипатьеву. Именно здесь в июле 1918 года расстреляли императора Николая II, его семью и свиту. Тогда о прошлом Ипатьевского дома уже предпочитали не рассказывать, но все еще живы были свидетели того, как в особняк водили партийные экскурсии – фотографироваться со стенкой, у которой расставляли для последнего «фотографирования» Романовых. В тот жаркий день, пугающее совпадение звезд, дверь в полуподвал Ипатьевского дома была отворена, и мальчик решился спуститься вниз. К тому моменту помещение уже не слишком напоминало место казни императорской семьи: ту самую развороченную пулями стену давно растащили на сувениры. Пол был переложен и хорошо выкрашен. И только на одной стене того подвала остался кровавый отпечаток ладони, закованный в картинную раму. Панфилов сразу для себя понял, что это последняя метка убитого царя, и заплакал. Напугала его казнь не императора – в конце концов, какая большая революция обходится без символического убийства. Настоящим ужасом для юного Памфилова было то, что в подвале этого дома чинилась расправа над Семьей. Именно так, с большой буквы. Хотели расквитаться с монархом, а походя лишили жизни простых людей, которые в отрыве от своих регалий любили и ненавидели, ругались, молились. У них были дети, собачки, болезни. Одним словом, жизнь. Немаловажный штрих к личности Глеба Панфилова — ему принадлежит самая изобретательная советская характеристика Ингмара Бергмана: в шестидесятых годах его фильмы были подобны горсти витаминных таблеток, которые жадно поедает больной цингой пациент. Панфилов и сам смотрел их взахлеб, поражаясь воле мастера. В условиях тоталитарного «авитаминоза» шведский киноглаз казался чем-то запредельным, неуловимым и уж точно во всех смыслах свободным: ведь не было у Бергмана ни самодержавной руки студийного худсовета, ни партийного заказа. Ничто из этого автора «Персоны» и «Седьмой печати», на первый взгляд, не занимало – он виделся скандинавским небожителем, художником тотальной свободы. Но ведь был и другой Бергман, буквально взятый в заложники продюсерами студии Svensk Filmindustri при производстве фильма «Это не может случиться здесь». Классическое «шпионское» кино конца сороковых, в котором женщина-химик Вера (Сайни Хассо) спасается от шпионов вымышленной тоталитарной страны Ликвидании. Бергман этот фильм ненавидел.
Это не может случиться здесь — так ведь можно назвать буквально каждый фильм Панфилова. Но каждый раз надо бы оговориться: не может, а все-таки случается, причем с поразительной закономерностью. Повторяется все, как встарь — как природно сильные чудотворные Тани Теткины не могли ничего поделать с фатальной несправедливостью, так и лагерники Солженицына-Панфилова не имели реального шанса выбраться из дантевского ада: того, в который итальянский богослов помещал дохристианских мудрецов, царей, настоящих и мнимых предателей («Иван Денисович»). Сколько не тужься — не переломить, в огне брода, как мы уже поняли, нет. Тем сложнее, но значимее оставаться человеком. Не так важно, кто ты из парадоксов реальности: санитарка-авангардист, император без империи, девочка, променявшая огни большого города Нью-Йорка на суздальскую зиму. «Странно, очень странно», — сказала ткачиха Паша, отторгнутая советской студийной системой. И потому хтонически правдиво.