При всём при том...

ПРИ ВСЁМ ПРИ ТОМ …

”Несомненно, одним из ярчайших проявлений силы воли и уверенности в своих принципах является редкая непреклонность, которой обладают незаурядные личности, когда попав в незнакомое окружение, в общественную атмосферу, насыщенную своими, узко окрестными, незнакомыми, непонятными им свойствами, оценками и интересами, они могут не только сохранить, но и сделать престижным своё мировоззрение, свой образ мыслей, не потеряв при этом уважения окружающих.

Такие люди могут пойти наперекор, казалось бы, незыблемому принципу «один в поле не воин», сумев создать вокруг себя такое бытие, которое уже потом кажущейся легкостью определяет сознание других.

Но чаще мы встречаемся с обратным. Человек, попав в незнакомую обстановку, теряется. Пытаясь приспособиться к новому образу жизни, он утрачивает свою индивидуальность, порой ломке подвергается развитое жизненное кредо, приобретенный круг интересов. Если это происходит с человеком уже сформировавшимся, то ломка своего характера переходит в ломку его, как личности. Этот человек, пытаясь завоевать авторитет, непостижимым образом теряет его. Такой удар по самолюбию человека, привыкшего к уважению, приводит к его деградации. Я убеждён, что никто не может гарантировать себе полной уверенности в своем будущем.

Человеческие взаимоотношения настолько сложны, а логика личностных умозаключений настолько запутанна, что естественные и незыблемые принципы одной среды кажутся дикими и непонятными другой, и победить в столкновении образов жизни могут только лишь самые стойкие. Да и те, при всём при том, не застрахованы от случаев, которые меняют нашу жизнь вопреки самым сильным желаниям и устремлениям, вопреки самой стройной и последовательной логике.“

---------------------------------

Николай Иванович Овечкин не привык жаловаться на судьбу. Он не любил рассуждать о закостенелости общества, не понимающего прытких инициаторов, не дающего им простора для проявления своего таланта, сдерживающего и связывающего им руки системой уже отработанных и проверенных концепций, на самом деле, по их мнению, безнадёжно устаревших и консервативных. Николай Иванович привык работать. Работать в тех условиях, какие ему предоставила окружающая среда. Он был убеждён, что лишь при самоотверженном труде, при полной самоотдаче в работе возможно какое-то продвижение дела. Он верил, что только при таком отношении могут быть разрешены возникающие на пути трудности, что только в такой обстановке появляются необходимые решения и результаты. Причём появляются естественным, как бы само-собой разумеющимся образом.

И с каждой жизненной ступенькой, с каждым успехом он всё больше убеждался в правильности своих выводов. «Человек сам творец своего счастья. И это счастье приходит лишь с кропотливым трудом» - говорило всё его поведение.

Николай Иванович был молодым, но уже много успевшим в жизни человеком. В свои 32 года он занимал ответственный пост председателя райисполкома Нечаевского района. Перед тем, как приехать в Нечаевск, небольшой районный центр, он два года проработал инструктором обкома партии, проявив незаурядное трудолюбие и энергию в решении самых горячих и щекотливых вопросов общественной жизни. Глубоко эрудированный, душевно богатый начинающий политик пользовался большим авторитетом и уважением коллег. Николай Иванович мог найти подход к любому, даже самому скрытному человеку, своим умом и тактичностью неизменно растапливая лёд подозрительности и недоверия, как правило присущий собеседнику, впервые сталкивающимся с каким-либо руководящим работником.

Презирая суперменство, Николай Иванович, тем не менее, казался воплощением человека без недостатков. Действительно, казалось не было ни одного вопроса, в котором Николай Иванович был бы некомпетентен, не было ни одного случая, когда он, берясь за какое-либо дело, не проявил бы в нём свои недюжинные способности. Это было заложено в нём с детства. В школе Николай Иванович учился на круглые пятёрки, закончил институт с красным дипломом, был хорошим спортсменом в различных видах спорта, всегда был активным общественником. Как-то в институте, перед очередным КВНом, он выучил пьесу на баяне. С тех пор, увлекшись музыкой, он превосходно освоил игру на баяне, гитаре, трубе. Позже к ним присоединилась скрипка. И всё это, казалось, приходит к нему с поразительной лёгкостью. Николай Иванович обладал отличным вкусом и редкой интуицией. Он мог с первого знакомства с каким-либо делом выделить из него главное, ту изюминку, которая стояла в центре решения вопроса, и, уцепившись за неё, развивать дальше победу над тайнами, многим дававшуюся с превеликим трудом.

В детстве, в школьные годы Николай Иванович, как и многие ребята, его одноклассники, интересовался техникой. Он был увлечен машинами, ракетами, кораблями. Постоянно что-то мастерил: какое-нибудь оружие, самокат, замысловатую машину с механическим приводом или элементарный самолёт. В школе ему наиболее легко давались физика и математика. Логика хитроумных вычислений подчинялась его разуму необычайно просто. Николай Иванович часто принимал участие в школьных олимпиадах и нередко побеждал. И, к моменту окончания школы, он был безоговорочно уверен, что он законченный технарь, поэтому, какой-либо альтернативы поступлению в технический вуз однозначно возникнуть не могло. Так и произошло. Николай Иванович с легкостью поступил в политехнический институт, легко учился и также легко сдал дипломную работу. Учась в институте, он постоянно и активно занимался комсомольской работой, был одним из комсомольских лидеров на факультете. Чуть позже вступил в партию. Его способности в общественной работе заметили в обкоме комсомола и, по окончании института, предложили возглавить один из отделов. Николай Иванович согласился, и с этого момента стал заниматься политической деятельностью. Он быстро вырос до секретаря обкома ВЛКСМ, с успехом проработал три года и был приглашен на работу инструктором обкома партии. Все прочили ему большую карьеру. Многие завидовали. Однако, со стороны видится только внешняя жизнь, внешние поступки. Внутри же, в душе Николая Ивановича Овечкина происходили бурные, мучительные изменения мировоззрения, взглядов на свою жизнь и жизнь своих знакомых.

Уже с начала комсомольской деятельности постепенно и незаметно для себя, Николай Иванович заразился духовностью. Любому человеку свойственна тяга к новым потребностям. Достигнув чего-то одного, кажется, что этого мало и нестерпимо начинает тянуть к новому. Николай Иванович особенно обострённо переживал чувство собственной некомпетентности в чём-либо. У него было патологическое стремление к самосовершенству, к движению в ещё неизведанное. Всю жизнь воспитывая в себе чувство лидера, он постепенно приобрел рефлекс нетерпимости к собственной неполноценности. Его весьма угнетало и раздражало состояние слабости, которое возникало при сталкивании с чем-то, для него пока неизвестным. Всегда приучая себя к заранее обдуманному действию, подстраховывая себя наперёд просчитанными вариантами, Николай Иванович становился беспомощным, если вдруг возникала непредвиденная ситуация. А это сильно било по его самолюбию. И он с яростью бросался изучать неизвестный вопрос, углубляясь намного дальше неожиданно вставшей проблемы.

Всё это стало неизбежным итогом того, что Николай Иванович из закоренелого «физика» превратился в убежденного «лирика». Чувствуя своё несовершенство в духовном плане, Николай Иванович неожиданно для себя углубился в мир безотчетных чувств и эмоций. Ему стали скучны ранее любимые формулы, сухая логика математических вычислений, банальность служебных дел. Его захватило искусство, философия, литература. Он видел там бездонную пропасть неизведанного, которая манила его своей глубиной, непредсказуемостью, запутанностью чувственных и мысленных восприятий. Николай Иванович стал частенько игнорировать конкретное восприятие действительности, купаясь в мечтах абстрактного, ирреального мира, в иллюзиях несуществующих, но желанных поступков. Ему стала невообразимо скучна собственная жизнь и жизнь большинства своих знакомых, насыщенная мелочными заботами и серыми потребностями. Николай Иванович сблизился с кругом местной творческой элиты и, быстро познав принципы их взаимоотношений и интересов, стал в нём одним из лидеров. Теперь он постоянно находился на пике всего нового и престижного в искусстве и литературе, горячо и убедительно вступал в дискуссии, отстаивая свою точку зрения. Острыми репликами и взвешенной иронией Николай Иванович неуклонно поддерживал и наращивал авторитет у своих новых знакомых. И этот авторитет постепенно стал для него выше авторитета должности и профессии, терявшей для него свою привлекательность.

Николай Иванович по-прежнему был внешне безукоризнен в работе, но рвение, стремление сделать что-то немножечко лучше стало у него гаснуть. Логика профессиональных взаимоотношений стала для него неизмеримо тягостнее логики звучащего проигрывателя или логики какого-нибудь сюрреалистического произведения, в котором он видел богатство воображения, неоднозначность трактовки, многообразие восприятия. Николай Иванович понемногу и сам начал писать. Он писал для себя, не собираясь нигде публиковаться, даже не задумывался об этом. Садясь за стол, он как бы мысленно продолжал дискуссии с самим собой и со своими оппонентами, доказывая языком собственных чувств истину несуществующего спора. Николай Иванович стал чаще бывать один на один со своими мыслями и переживаниями. Он постепенно стал чуждаться заурядных, но обязательных застолий и нудных собраний. Ему там было скучно. Наоборот, что удивительно, он никогда не скучал в одиночестве. Затаившись на время и, как бы, накопив в себе потенциал души, он вдруг появлялся среди знакомых и разряжался невероятно оригинальными речами со своеобразной трактовкой того или иного события. И эта непредсказуемость, постоянный творческий поиск, новизна мыслей неизменно привлекали к нему внимание окружающих, тем самым ублажая его изголодавшееся самолюбие. Николай Иванович оставался верен себе. Казалось, что нет ни одной области человеческого существования, которую он был бы неспособен освоить и творчески переосмыслить. По-прежнему на словах презирая суперменство, он, как ни странно, всё убедительнее утверждал его своими поступками в глазах окружения.

Однако, несмотря на независимость суждений и взглядов, Николай Иванович, тем не менее, был чрезвычайно восприимчив к общественному мнению. С детства воспитывая в себе «правильность», он приобрел комплексы стадной престижности во всей её полноте. Бравируя перед знакомыми оригинальностью мышления, он, тем не менее, подсознательно ставил себе рамки общепотребного, не переходя их пределы. Если он чувствовал, что собеседники не понимали его или теряли интерес к теме, Николай Иванович останавливался и переставал обращаться к данному вопросу, пусть он и был для него весьма интересен. Видя недостатки окружающего его образа жизни, он всё же жил строго по законам общепринятого. Это было заложено у него с самого раннего возраста: беспрекословное подчинение родителям, потом учителям, потом начальству, строгий режим дня с трехразовым питанием, зарядка по утрам, боязнь опоздания на работу - эти и другие жизненные мелочи были выработаны в его характере до инстинктов, потому что считались «общеправильными». По тому же принципу он поступил в институт, по тому же принципу активно занимался общественной работой. По тому же принципу он и женился — просто пришло время и все люди в его возрасте женились. Он чувствовал, что семья не была для него в данный момент жизненно необходима, но так было принято.

До женитьбы Николай Иванович рассуждал о том, что жена должна быть в первую очередь единомышленником, близкой по духу и интересам, и лишь во-вторых нужно смотреть на прочие качества, на внешность, скромность, хозяйственность. Он говорил всем, что жить должен в первую очередь с человеком, а не с носочками, которые жена может связать и не с котлетками, которые она может приготовить. Он убеждал, что безразличен к тому, насколько жена будет хозяйственна, что ему плевать на то, были ли у неё до него мужчины или нет… Несмотря на это, он женился на милой и скромной девушке, которая стала удивительной хозяйкой и послушной женой, бережно следящей за своим супругом и больше всего заботящейся о порядке в доме. Они редко разговаривали на темы, выходившие за рамки житейских проблем и важнейшей заботой Ирины (так звали его супругу) были хлопоты о том, как повкуснее накормить любимого мужа. Постепенно Николаю Ивановичу стали надоедать вечные проблемы, вроде тех, что где надо купить, что куда поставить, что надеть назавтра в театр. Но, скрывая легкое раздражение, пересилив себя, он, тем не менее, терпеливо пытался выискивать вместе с женой оптимальные варианты. Ирина, несмотря на общественное положение Николая Ивановича, почти не посещала публичные мероприятия. Её вполне устраивал образ хозяйки и общение, ограниченное родственниками и ближайшими подругами. Она полностью подчинилась Николаю Ивановичу и редко вступала с ним в спор, обычно придерживаясь его точки зрения. И эта монополия на истину не совсем устраивала Николая Ивановича. Иногда ему хотелось сказать полнейший абсурд, просто так, назло безропотной жене, но в последний момент он сдерживался и с привычной логикой рассуждал на ту или иную домашнюю тему. Немного свободнее он вздохнул, когда появился ребенок, так как основную массу забот Ирина перебросила на дитя и теперь у Николая Ивановича чаще стали появляться желанные минуты свободы, когда можно было сесть «за перо», мысленно порассуждать об отвлеченном или сбегать к друзьям поболтать о политике, искусстве. Это было его духовной разрядкой, маленькой отдушиной от массы повседневных мелочных забот, накапливавшихся в груди и выливавшихся, как итог, в ожесточенные «светские» споры на стороне.

Николай Иванович стал часто просыпаться по ночам и долго потом не засыпать. Это были для него блаженно - мучительные часы. Блаженные из-за того, что в это время рассудок работал очень чётко и трезво. Полнейшая тишина и темнота создавали гарантию раскованности мысли и неприкосновенности дневной суеты. Николай Иванович окунался в воспоминания, смакуя в душе те или иные эпизоды уже прошедших событий, прокручивая в памяти пережитое. Он как бы по-новому, по второму кругу включался в пройденные события, ища упущенное или недосказанное. Николай Иванович ужасно бичевал себя, если вдруг вспоминал что-то невпопад сказанное или неточно выраженное. И он упорно искал оптимального продолжения, додумывая событие так, как считал бы сделать нужным. Да - это были удивительные минуты блаженства раскованной мысли и мучений несостоявшейся праведности!

В эти минуты бессонья Николай Иванович также часто задумывался о своей жизни в целом.

Он всё острее стал ощущать на себе путы необходимого - видел, что с годами всё больше и больше приходится заниматься тем, чем нужно, а не тем, чем хочется. Обязанности прорастали в невообразимой прогрессии. Он чувствовал, что задыхается от бесконечных правил и прихотей общепринятого. Николай Иванович ясно понимал всю мелочность этих потребностей, но они были общеприняты, а значит престижны и необходимы. Иногда ему хотелось взять что-нибудь, попавшееся под руку, и расколотить все эти сервизы, гарнитуры, люстры, разорвать бесконечное тряпье, всё то, что отбирало уйму времени и сил на их поиск, покупку, чистку, ремонт. Но он представлял слёзы жены, осуждающий взгляд родственников, удивление и непонимание знакомых и глушил в себе эти порывы. Или часто в отчаянии выбегал на улицу, сбивая пыл в толчее уличного круговорота. Успокоившись, он возвращался домой, выпивал чашку горячего кофе и, разомлевший, и вроде бы даже удовлетворенный, усаживался в мягкое кресло, чтобы поболтать с женушкой или поиграть с сыном под монотонный лепет включенного телевизора. Эгоизмом общественной непогрешимости он подавлял в себе эгоизм собственных представлений и желаний.

Эта двойная жизнь желаемого и необходимого начала сказываться и на работе. Постепенно выработанная в сознании потребность философского осмысления событий требовала в душе поиска глобальных решений, простора для деятельности, устремлений к исходящей точке опоры. А в повседневности повсюду были расставлены рамки дозволенного, порождавшие текучку никчёмных, до тошноты ничтожных дел. Николай Иванович всё острее стал ощущать ограниченность и бесполезность своей работы. Лицедейство партийной деятельности, призванной проводить надуманную кем-то и оторванную от жизни политику, дополняло и обостряло двуличие домашней жизни. Ему всё более противной становилась необходимость вдалбливать в умы людей железобетонную глыбу политизированного бытия, необходимость постоянно мотивировать их личные поступки на общественную целесообразность, выдавать чёрное за белое.

Перемену в его настроении заметило и начальство, почувствовавшее всё более притуплявшееся в нем рвение и инициативу. Первый секретарь прекрасно видел несоответствие способностей Николая Ивановича порученной ему работе. Он понимал, что Николай Иванович давно уже вырос из рядовых инструкторов, что ему по силам более независимая и ответственная должность. Но, как опытный руководитель, до поры до времени Первый не хотел отпускать от себя полезных людей. Однако, видя, что в его подчиненном всё больше нарастает протест придушенной личности, он понимал, что рано или поздно этот протест выльется наружу, что не сулило ему ничего хорошего. И поэтому Первый решил предложить ему должность председателя исполкома одного из уездных районов с намёком на перспективу выдвижения в ближайшем будущем в первые секретари райкома партии.

---------------------------------

Так Николай Иванович попал в Нечаевск. Он не долго думал, стоит ли ему туда переезжать или нет. Лишь только представив себе желанную независимость, лишь только увидев возможность заниматься конкретным делом, а не словоблудием, Николай Иванович с радостью дал свое согласие.

Нечаевск был типичным районным центром, этаким уездным городком, которые, как близнецы, тысячами разбросаны по всей России. Зелень летом, да грязь в остальное время года, узкие улочки, анархия архитектурной застройки, панельные пятиэтажки вперемежку с частными домишками составляют колорит любой российской провинции, в которой обязательно есть памятник вождю, обелиск погибшим в войне солдатам, часто с потухшим вечным огнем, а также проспект Мира или улица Горького. Проехав в первый раз по улицам Нечаевска, Николай Иванович уже набросал себе план того, каким он представлял себе будущее его мэрии. Он видел необозримый простор для деятельности, у него уже чесались руки от желания вдохнуть в эту, как ему казалось, черепашью жизнь ветерок обновления и перемен. Он неудержимо хотел проявить себя в работе, утверждая свои взгляды, мысли, свой вкус в застоявшейся провинциальной обители.

Николаю Ивановичу предоставили часть вполне добротного кирпичного дома на две семьи, который находился на окраине города в уютном, тихом даже по провинциальным меркам местечке, рядом с лесом, что в общем-то вполне устраивало и даже обрадовало Николая Ивановича.

Квартира в три огромных комнаты, с кухней и кабинетом, приусадебный участок и беседка в рощице, находившейся рядом, казались ему раем по сравнению с жизнью в областном центре. Он чувствовал, что вот здесь-то у него будут все условия для творчества. Он уже видел кладезь новых мыслей и оригинальных идей, которые будут приходить к нему в минуты отдыха в беседке.

Он представлял себя лежащем на траве в лесу после работы и задыхался от переполнявшей его радости. Он представлял полумрак своего домашнего кабинета, тихо льющуюся скрипичную музыку, горящую на столе лампу, открытую книгу с бездной заложенных в ней мыслей и был убежден, что это и есть то самое счастье, к которому он стремился последнее время, это и есть та самая свобода, которой так не хватало ему ранее.

Николай Иванович с огромной энергией и неожиданным удовольствием принялся обустраивать свой быт так, как ему представлялось. Он пилил, красил, прибивал, двигал всё вокруг, впервые ощущая от этого радость. Ему приятно было щебетание рядом Ирины, забавляло желание сына всюду сунуть свой нос, путаясь под ногами и постоянно пачкаясь в чём-нибудь. Лёжа вечером в постели с женой, Николай Иванович с истинным интересом обсуждал с ней проблемы обустройства дома, представляя себе будущий уют и благополучие. Садясь за стол в своем кабинете, он с небывалой лёгкостью исписывал привычный вечерний листок, делая это каждодневно, в то время как совсем недавно состояние творчества приходило к нему всё реже и реже. Да и мысли здесь текли легко и непринуждённо, тогда как в недалёком прошлом каждую строчку приходилось вымучивать из больной души.

На работе он также с головой окунулся в дело, вникая во все тонкости предшествующей ему здесь деятельности, откладывая для себя нужное и отметая, как он считал, безнадёжно устаревшее. Уже через неделю после начала работы Николай Иванович собрал расширенное заседание исполкома, на котором доложил свою точку зрения на существующее положение дел и представил свою программу будущей жизни и переустройства города и района.

Читая доклад, Николай Иванович исподволь поглядывал на своих коллег. Он пытался понять, как отреагируют его подчинённые на предлагаемую перспективу развития района. И Николай Иванович заметил, что публика реагировала по-разному. Одни — в основном молодежь — с широко раскрытыми ртами глотали каждое его слово, горящими глазами явно поддерживая выступающего. Другие же сидели, опустив голову и, казалось, вовсе засыпали. Николай Иванович изредка делал отступления, пытаясь взбодрить публику, но странная и противная неуверенность, всё более проявлявшаяся по мере выступления, делала его реплики суховатыми, а, порой, и откровенно язвительными. В этот момент Николай Иванович замечал на лицах слушающих сухую улыбку с заметной долей скепсиса. Однако, про себя он думал, мол, ничего, подождём. Пока действительно мало знаем друг друга. Но познакомимся поближе, притрёмся, тогда и недоверие исчезнет. Сработаемся, одним словом.

…Прошло три месяца. Николай Иванович полностью окунулся в свою новую должность. У его сослуживцев было такое впечатление, что за это время Николай Иванович узнал о состоянии дел больше, чем его предшественник за долгие годы своей деятельности. Николай Иванович вникал во все тонкости дела, влезал в самую глубину решаемых вопросов, что, в общем-то, было свойственно его натуре. Он с необычайным упорством возился с теми проблемами, которые казались неразрешимыми и, поэтому, годами были заброшены или пущены на самотёк. Но чем глубже Николай Иванович погружался в дело, тем невыносимее было ему наблюдать загнившую картину жизни района. Он начал ощущать, что постепенно сам стал вязнуть в этой болотной трясине. Поначалу ему казалось, что вот-вот, и он навсегда снимет плесень с этой, заросшей паутиной, старой бочки. Однако, на время прочистив верхний слой и принимаясь за следующий, Николай Иванович с ужасом замечал, что плесень вновь, с ещё большей интенсивностью нарастает, упорно заражая всё вокруг. Он пропадал на работе с раннего утра и до позднего вечера. Но то, чем он занимался, казалось ему мелким и никчёмным. Частенько приходилось самому заниматься такими мелочными делами, как ремонт трубопровода или организацией очередного народного гуляния. А ведь он мечтал решать глобальные вопросы, определять стратегию развития района. Апатия и безразличие подчинённых никак не укладывались в его сознание. Иногда ему казалось, что он здесь вообще один. Его коллеги в большинстве были похожи на учеников начальных классов, которые смотрят, как учитель напишет ту или иную букву, повторяя её в своих тетрадках вплоть до последней закавыки. Они смотрели ему в рот и делали только то, что он скажет. Не меньше, но и не больше. Его раздражала их непонятная трусость и отсутствие какой бы то ни было инициативы. Поэтому приходилось тянуть воз по выбранной дороге в большей степени самому, сворачивая то и дело в многочисленные узкие закоулки.

Да, его сослуживцы были ему только лишь подчиненными. И по мысли, и по духу, и по интересам они были далеки от него. Иногда, отмечая какое-нибудь событие в компании сослуживцев, Николай Иванович пытался, как и прежде поспорить об искусстве или о политике, но встречал или удивленное непонимание, или равнодушное поддакивание. Бывало, он давал почитать кому-нибудь из них книгу в надежде подискутировать. Но, в результате, встречал сухие и скучные отзывы, что мол да, интересно, умно, талантливо. И не более. Это угнетало Николая Ивановича. Ему очень не хватало общения с личностью, равной ему по интеллекту.

Приходя домой по вечерам, уставший и опустошённый от обезумевшей волокиты дел, он включал проигрыватель, садился в кресло, поджав ноги, клал голову на колени и, обхватив колени руками, качался в такт звучащей музыке. В такие моменты в его душе происходили странные надломы, отдававшиеся невероятным внутренним стоном в ноющем сердце. Постепенно его охватывало отчаянное чувство боли по бесплодно уходящему и одновременно ожидания смутной надежды на будущие перемены. Николай Иванович со всей оставшейся ожесточенностью сопротивлялся аппетиту мельчающей жизни, которая пыталась заглотить его и подчинить своим животным законам. Он по-прежнему продолжал писать, но делал это всё реже и реже, чаще просто фиксируя события или плачась в бумагу, истошно бичуя собственное бессилие. Из всего множества оттенков его бывшего творческого состояния осталось лишь одно вдохновение отчаяния, изредка вырывавшееся яростным гневом прыгающих строчек на равнодушный безропотный белый лист бумаги.

Шли месяцы. Николай Иванович страдал, провожая вереницу бестолковых дней и бестолковых дел.

На работе он так и остался чужим, который был непонятен окружающим. Николай Иванович стал всё чаще раздражаться, общаясь с коллегами. Объясняя какой-либо вопрос, он стал часто злиться по пустяковому поводу, восклицая, мол, что же тут неясного? Подумайте хоть чуть-чуть! Это, естественно, оскорбляло собеседников, которые стали шептаться за его спиной, поговаривая о рано появившемся высокомерии начальника. Так, постепенно, вокруг него сложилась мощная стена непонимания и отчужденности.

Николай Иванович стал замечать постоянное томление в груди. Даже когда он оставался один, его не покидало это чувство. Как беременная женщина вынашивает зачатого младенца, с каждой неделей все больше ощущая его тяжесть, так и сердце Николая Ивановича с каждым днем стало всё больше и больше ощущать тяжесть зачатой когда-то ярости, муторным комом давившей на воспаленный рассудок. Иногда он выплёвывал этот сгусток ядовитой дряни на жену, крича на неё из-за какой-то ничтожной оплошности. И ему на какое-то время становилось легче. Вернувшийся разум заставлял трезво посмотреть на себя со стороны. Тогда Николай Иванович подходил к плачущей Ирине и умолял её простить, что мол, это всё от усталости, что больше не повторится. Он говорил это искренне, также, как искренне ненавидел себя в такие минуты. Пытаясь как-то заглушить в себе эту болезненную мерзость, Николай Иванович попробовал выпивать. И это как-то помогало. Пусть не снимало полностью напряжение накопившихся проблем, но расслабляло, возвращало на время чувства к прежнему полузабытому состоянию приятного восторга. Нет, это чувство отнюдь не было окрашено розовым цветом, но успокаивало хотя бы тем, что серая картина вокруг начинала отсвечивать блёклыми, но такими долгожданными и манящими оттенками. Однако, и вино помогало лишь поначалу. Со временем мифические ощущения, появлявшиеся от воздействия алкоголя, также приелись, стёрлись, стали такими же невзрачными и обыденными, как и наяву.

Единственным спасением было одиночество. Николай Иванович увлёкся охотой. Он часто уходил в лес, захватив ружьё, благо лес был под боком и собираться было недолго. Его прельщало чувство свободы и таинства, так неожиданно проявившееся в новом увлечении. Помотавшись по лесу, он приходил домой уставшим и одновременно отдохнувшим. Отдохнувшим, оттаявшим душой, разомлевшим от долгой ходьбы, опустошенным от неприхотливых мыслей. Это было неким наркотиком, возвращавшим ему жизнь и чувства. Но наступало утро новой недели и сумасшедшее похмелье действительности вновь вызывало нестерпимую ломку всего его отравленного организма.

------------------------------------------

...Наступил один из тех дней, когда человек вдруг останавливается после очередного отрезка жизненного пути, чтобы оглянуться. Оглянуться и оценить то, что он совершил после предыдущей остановки, осмыслить содеянное и прикинуть дорогу в будущее. Такие мучительные минуты бывают у каждого. Чаще всего они возникают тогда, когда жизнь пригнёт хребет до невыносимости и, лишь только сбросив груз прошлого и наносного, появляется возможность выпрямить спину. Это приходит очищение. И оно похоже на исповедь грешника перед собственной совестью, когда, покаявшись самому себе, пережитой болью как бы оправдываешь мерзость совершенных, а чаще бестолково упущенных поступков. При этом, разгребая свою душевную котомку, человек не осознаёт, что со временем вновь закидает её новыми прихотями, подленькими искушениями и душевными болячками. И так будет, пока не встретится на пути новый тупик.

Вот и для Николая Ивановича наступил тот момент, когда он дёрнул «стоп-кран». Он пришел домой раньше обычного. Жены с ребёнком дома не было. Николай Иванович упал в кресло и затих. У него было странное состояние полной апатии. Ему ничего не хотелось. Он не знал, чем заняться, лень было даже вздохнуть и прочистить занемевшие легкие. Ленивые мысли медленно перекатывались в голове, слегка цепляясь друг за друга, как стекляшки в детском калейдоскопе, рисуя бессмысленные картинки размякшего воображения. Этакое дремотное состояние продолжалось несколько минут. Потом Николай Иванович открыл глаза, поднял голову и передёрнулся, пытаясь сбросить навалившееся оцепенение. Он встал, подошел к проигрывателю и стал перекладывать пластинки, пытаясь найти что-нибудь подходящее, созвучное его состоянию. Бах, Григ, Бетховен, Гайдн... Нет, всё не то. Душа осознанно отторгала вспоминавшиеся мелодии, слегка отравляясь туманным неприятием. Николай Иванович подошёл к полкам с книгами и начал пробегать глазами по разноцветным переплетам. Но желания что-нибудь прочесть тоже не появлялось. Он не знал, чем себя занять, перебирая в памяти всё, что раньше вызывало у него хоть какой-нибудь интерес. Он подумал, что уж скорее бы пришла Ирина с сыном, всё стало бы веселее. Подойдя к буфету, Николай Иванович открыл его и достал бутылку коньяка. Без всякого желания выпил рюмку и снова сел в кресло.

«Чёрт возьми, что со мной? Чем бы заняться? Противное состояние… Уж лучше бы сидел на работе, всяко время быстрее бы шло.»

Воспоминание о работе вызвало у него лёгкое раздражение. Не давая ему разгореться Николай Иванович подсознательно убегал от этих воспоминаний. И неожиданно в памяти возникла прежняя жизнь - там в областном центре, прежняя работа, старые знакомые и друзья. И ностальгическая волна вдруг хлынула в душу, вызвав сладостные спазмы затрепетавшего сердца. Ему приятно и одновременно больно было всё это вспоминать. Ведь это была жизнь! Жизнь, а не существование. Он понял, что как-то незаметно перешагнул черту, отделявшую ту жизнь от этого существования. Николай Иванович пробежал в памяти по времени, прошедшему со дня приезда в Нечаевск, и с ужасом не смог ни на чём остановиться. Все выглядело как один сплошной серый день.

— «Боже мой! Дожил… Вот, даже книги читать не тянет. Так, скоро останутся лишь плюшевые тапочки, сытный ужин да вечерний телевизор. Вот и все интересы. И это жизнь? Не-е-т. Это, скорее, могила!»

Николай Иванович попытался заглянуть в будущее, но и оно казалось таким же серым и беспросветным, как и настоящее.

— «И, ведь, полнейшая безысходность!» - Николай Иванович вдруг задумался, - «Хм... Безысходность... Безысходность…»

Эта фраза ему что-то напоминала. Николай Иванович быстро подошел к столу, открыл папку с записями и стал листать.

— «Безысходность…. Безысходность... Ага, вот! Безысходность порождает безрассудство. Когда это я писал? Надо же, а ведь это было незадолго перед приездом сюда».

Он ясно вспомнил то состояние, которое тогда казалось ему безысходностью, но которое теперь виделось ничтожным всхлипом взбрыкнувшей меланхолии по сравнению с теперешним беспросветным мраком. Николай Иванович усмехнулся наивности прошлых мыслей.

— «Чушь какая-то! Какая могла быть в то время безысходность? Очередная блажь закопавшегося эгоиста, пресытившегося эмоциями надуманных желаний».

Он ещё налил себе коньяку и залпом выпил.

— «Ничтожество! Надо же, захотел клубнички… Ну что ж, получай! Да вот только в придуманном тобой райском саду яблочки-то оказались сплошь с гнильцой. Ну и что ты здесь приобрел? Что? Ни хрена! Только лишь всё растерял. Миротворец юродивый… Думал мир перевернуть? Ан нет! Не ту точку опоры выбрал. Не ту!»

Николай Иванович всё глотал и глотал коньяк, жестоко бичуя себя и бередя в душе давно сидевший нарыв. Однако, с каждой выпитой рюмкой, затуманенный разум всё меньше и меньше обращался к себе, к собственному бессилию и в конце концов свалил всю ответственность за наболевшее на окружающих.

— «Гады! Свиньи! Ничтожные клопы! Что вы видите? Чем вы интересуетесь, кроме своего желудка? Вам бы побольше пожрать да потеплее поспать. Что же вы со мной-то делаете? Зачем тащите меня в свое болото? А я летать хочу! Летать, а не ползать в навозной жиже ваших садов и огородов, ваших бесконечных компотов и варений, ваших платьев, дубленок и подкидных дураков… Вы со смачным чавканьем глотаете бурду никчёмных потребностей, чтобы потом, на вашем адском чумном пиру изрыгнуться очередным «светским» блудом. Да лучше сдохнуть, чем стать вам подобным! Лучше сдохнуть...»

Николай Иванович из горла допил оставшийся коньяк и выскочил во двор. Он подбежал к калитке, но вдруг остановился и опёрся грудью на изгородь. Сейчас его мысли сумасшедшим клубком метались в голове, мелькая одна за другой, и каждая пыталась уколоть побольнее возбужденное, бешено колотившееся сердце.

— «Сдохнуть! Лучше сдохнуть!» - какой-то внутренний голос постоянно твердил эти слова, словно молитву или заклинание.

— «Лучше сдохнуть!» - эти слова неуклонно повторялись, перемешиваясь с мелькавшими в голове картинками, в которых на миг появлялись то жена, то сослуживцы, то рабочий кабинет. Опьяненный разум создавал впечатление кружащейся карусели с таким же тошнотворным состоянием сильного головокружения, настолько сильного, что невозможно было оторвать голову от проклятой изгороди.

— «Сдохнуть!» - повторялось в мозгу, словно сеанс гипноза. И вдруг мысли Николая Ивановича остановились. Повторявшиеся слова вдруг чётко слились с ощущением невероятного облегчения.

— «Да… Конечно... Лучше сдохнуть... Вот выход!»

Словно протрезвев, Николай Иванович отпрянул от калитки и шатающейся походкой направился к дому. Перед глазами стояла всё та же гипнотическая картина желаемого облегчения, которая создавалась не мысленным, а каким-то бессознательным, надчувственным предвкушением.

Николай Иванович вошёл в свой кабинет, снял со стены ружьё, открыл сейф и взял патрон. Если бы ему не пришла в голову эта сумасшедшая мысль, то он давно бы свалился от опьянения, так как его сознание уже почти отключилось. Но внезапно наплывшее видение желанного облегчения словно запрограммировало все его дальнейшие действия и удваивала, утраивала его силы.

Сильно шатаясь из стороны в сторону, Николай Иванович вышел на улицу и пошёл к беседке. Тащившееся за ним ружьё постоянно цеплялось за кусты, из-за чего Николай Иванович несколько раз падал, но снова поднимался и шёл к беседке. Наконец, дойдя до неё, он свалился на скамейку, переломил ружьё и вставил патрон. Зарядив оружие, он уперся прикладом в пол и положил горящий лоб на стоящий вертикально ствол. Прикосновение холодного металла немного отрезвило его. Он вроде бы очнулся. И опять появилась карусель прежних картинок… И снова его охватило противное болезненное чувство. Николай Иванович застонал и потянулся к спусковому крючку.

— «Молодой человек! Не подскажете, как пройти в город?» - вдруг раздался чей-то голос.

Николай Иванович вздрогнул, поднял свинцовую голову и открыл глаза. Он ничего не видел и не мог сообразить, что же его остановило.

— «Что?» - нечеловеческим голосом скорее промычал, чем спросил Николай Иванович.

— «Скажите, как пройти в город? Я ходил по лесу и заблудился. Но вот вижу - Вы сидите...» - залепетал какой-то странный, невесть откуда появившийся старичок.

Николай Иванович постепенно приходил в сознание. И тут ему стало невыносимо муторно. Его затошнило.

— «Уйди, - произнес он, - Уйди. Уходи-и-и… Убирайся отсюда!» - уже закричал Николай Иванович. Он вскинул ружьё и выстрелил в сторону раздававшегося голоса. Бросив ружьё, он упал на колени и его начало тошнить. Едва придя в себя, с трудом вывалившись из беседки, Николай Иванович поднял голову и в последний осколок своего сознания увидел бегущую к нему Ирину. Он мгновенно ослаб, упал на землю и затих.

--------------------

Я приехал в Нечаевск спустя восемь лет после описанных событий, в командировку. Неожиданно быстро уладив свои дела, я обнаружил, что имею целых четыре часа до обратного поезда. Я не знал, чем себя занять в оставшееся время. Знакомых в этом городе у меня не было, смотреть здесь было в общем-то нечего, и я бродил, подавленный, в предчувствии тоскливого кукования на вокзале в ожидании своего поезда. И тут я вспомнил про Николая Ивановича Овечкина. Мы вместе учились с ним в институте, да и после его окончания нередко встречались в компании общих знакомых. Потом мне сказали, что он уехал работать в Нечаевск и наши связи оборвались. Я решил попытаться отыскать его. Кто знает, может быть Николай Иванович ещё здесь работает. Хотя, честно говоря, мысленно надежд на это у меня было мало. Я был уверен, что Николай Иванович работает уже где-нибудь в центральных органах и занимается серьёзными государственными делами. Я всегда боготворил его и видел в нём незаурядного человека с далёким будущим.

Но всё-таки я решил зайти в местный исполком, узнать что-нибудь о Николае Ивановиче. Я зашел в комнату финотдела с мыслью, что обычно здесь работает наиболее постоянный контингент. Увидев женщину пожилого возраста, я спросил, не может ли она подсказать, как найти Николая Овечкина, председателя райисполкома? Ну, может быть уже бывшего председателя. Она ответила, что помнит, был у них такой одно время. На мой вопрос, куда он потом уехал, женщина ответила, что никуда не уехал, а работает здесь, в лесничестве. Я немало удивился и переспросил, не путает ли она что-нибудь? Женщина подтвердила свои слова и посоветовала, если я не верю, самому дойти до лесничества и встретиться с Овечкиным. Я спросил, как туда добраться, поблагодарил её и вышел.

Оказавшись на улице, я немного постоял в нерешительности, но глянув на часы и убедившись, что у меня всё еще уйма времени, я пошел в направлении лесничества. Идти оказалось не так уж далеко. Минут пятнадцать я шёл по городу, но затем жилые дома закончились и сразу же начался лес. Пройдя ещё минут пять по дороге, я увидел деревянные домишки лесничества. Зайдя в дом, над крыльцом которого висел красный флаг, и заглянув в одну из комнат, я увидел средних лет девицу, посапывавшую на столе, уткнувшись головой в промежуток между печатной машинкой и кипой бумаг. Девица встрепенулась и глянула на меня заспанными узкими глазами. Я спросил, как найти Овечкина. Девица, всем своим видом показывая, мол, какого лешего я побеспокоил её по такому пустяку, ещё секунду посмотрела на меня, потом снова положила голову на стол и пробурчала хриплым голосом, что он скорее всего на пилораме.

Выйдя на улицу, я подошел к высокому бревенчатому ангару, из которого доносился звук работающей пилы. Зайдя в него, я заметил наклонившихся над стопкой струганых досок трех мужчин. Когда мужчины выпрямились, я узнал в одном из них Николая Ивановича. Тот был одет в брезентовую штормовку, накинутую поверх телогрейки, брезентовые штаны и сапоги, подвернутые в голенищах. На голове у него была вязаная спортивная шапочка, постоянно сползавшая ему на лоб, которую он изредка поддергивал наверх.

Николай Иванович оглянулся в мою сторону и сощурил глаза, пытаясь рассмотреть появившегося незнакомца. Падающий со спины свет затенял моё лицо и поэтому узнать меня было невозможно. Он спросил, кого мне надо. Я молчал, не в силах сдержать появившуюся улыбку. Николай Иванович, не дождавшись ответа, пошёл ко мне навстречу. Не доходя метров пяти, он остановился, внимательно посмотрел на меня и удивленно спросил: «Ты?»

По-прежнему с улыбкой на лице я подошел к нему и протянул руку: «Привет, Николай. Поди, не ждал?»

Он потряс её с тем же безмерно изумленным видом, потом обернулся, крикнул мужикам, что появится после обеда, затем кивнул мне, мол, пошли, и мы вышли с ним на улицу. Он предложил идти к нему домой, благо живёт совсем недалеко.

— «Идём, вот увидишь - Ирина нас здорово накормит, а мы поболтаем по старой дружбе, за рюмочкой».

Мы шли с ним минут десять, и всё это время я сумбурно рассказывал про наших знакомых и сокурсников, про тех, кого знал и с кем ещё поддерживал связь. Николай Иванович молча кивал головой и только спрашивал, не знаю ли я, где сейчас тот-то или этот. Когда мы подошли к его дому, я вкратце рассказал ему почти обо всех, кого я знал из наших общих знакомых, кто где сейчас работает и кто чем живет.

Его дом находился в самом конце тихой улочки, вдоль которой располагались одноэтажные жилые дома. А сразу за домом Николая Ивановича начинался чистый и светлый лес, в основном состоящий из взрослых осин и берёз, утопавших в это время года в упоительном осеннем красно-жёлтом наряде.

Открыв калитку, Николай Иванович провел меня через небольшой уютный палисадник, вдоль которого от калитки до дверей дома была проложена дорожка из квадратных бетонных плиток. Аккуратно подстриженные кусты по обеим сторонам дорожки, уже отцветшие цветы, ровные грядки посаженных под зиму каких-то овощей говорили о заботливой хозяйской руке, которая со вкусом и несомненной любовью обихаживала этот уютный симпатичный оазис, едва проникнув в который сразу наполняешься умиротворённым чувством спокойствия и размеренности, таким непривычным в сравнении с окружавшей меня суетой городской цивилизации.

Дверь нам открыла Ирина, сначала не узнавшая меня. Но потом, получше разглядев, она бросилась ко мне на шею и залепетала что-то, мол, как давно не виделись и как приятно встретиться вновь. Она, заметно округлев, была похожа на девушку, едва перешедшую в средний возраст, но ещё не расставшуюся со своими девичьими взглядами и интересами. Однако, я, почему-то, отчетливо увидел в ней будущую бабушку, заботливую и добрую попечительницу своих внуков, для которой самое большое счастье видеть их накормленными и обстиранными. Это поразительное сочетание девичести и старости вызывало во мне чувство смущения, словно я видел Ирину обнаженной и, поэтому, во время её присутствия я постоянно отводил глаза. Николай Иванович тихо, но по-хозяйски сказал Ирине, чтобы она поскребла по сусекам, а сам провел меня к себе в кабинет.

Войдя в него, я поразился. Отовсюду: со стен, с полок, даже с потолка глядели на меня чучела разных птиц, головы кабанов, оленей, волков с ощерившейся пастью. Даже подскочивший к нам симпатичный спаниель выглядел среди этих экспонатов неестественно, словно бы неживой. По крайней мере, пока мы здесь находились, я так и не привык к ощущению его реальности.

Николай Иванович, видя моё изумление, с гордостью уселся в кресло, покрытое какой-то шкурой, обвел рукой комнату и спросил: «Ну, как?» Я развёл руками и покачал головой, мол, что тут сказать, я потрясён. Николай Иванович начал рассказывать, когда и где он подстрелил того или иного зверя, а я тем временем продолжал рассматривать комнату. Что и говорить, это было поистине музеем! Сидящие в естественных позах звери и птицы были словно собеседниками нашего разговора, создавая неповторимый колорит таинственности и призрачной настороженности происходящего. Стоявшие здесь же большой книжный шкаф и письменный стол казались настолько ничтожными и незаметными, что, специально не обратив на них внимания, можно было и не заметить их среди царившего мира природной экзотики. Осматривая всё подряд, я заметил проигрыватель, стоявший в углу и как-то неуютно смотревшийся, словно некий атавизм презренной цивилизации, случайно попавшийся в храм возвышенности и вечности, наполненный спокойствием и величием.

Я подошел к проигрывателю и, не увидев пластинок, с иронией спросил Николая Ивановича:

— «Что слушаем, голоса птиц?».

Он махнул рукой, да знаешь, мол, некогда слушать, уже забыл, когда и включал. Я спросил:

— «Ну ты, хоть, по-прежнему, пишешь?»

Николай Иванович помолчал немного, потом мельком взглянул на меня, усмехнулся и сказал:

— «Ну ладно, пойдем обедать».

Обед был действительно очень вкусным. Мы сидели за столом вдвоём, а Ирина, изредка появляясь, следила лишь за тем, чтобы вовремя приносить всё новые и новые кушанья. Мы запивали всё это очень приятной наливкой, крепкой и в меру сладкой. Николай Иванович похвалился: «Сам делал». Во время обеда, захмелев, я пару раз пытался вызвать его на спор о современной литературе, провоцируя его явно нелепыми высказываниями. Я ожидал, что, как и прежде, Николай Иванович начнет горячо опровергать мои заблуждения и я снова попаду под власть обаяния его страстной и острой речи. Но Николай Иванович, равнодушно поддакивая, ловко уходил от темы и вместо ответа просто просил Ирину подать нам что-нибудь ещё.

А потом вдруг неожиданно спросил:

— «Ты знаешь, что самое ценное в жизни?»

Возникла небольшая пауза. Он продолжил.

— «Земля. И самое большое удовольствие получаешь, ступая по ней ногами, вдыхая её воздух, обрабатывая её побеги. Когда я наблюдаю, как на глазах вырастают посаженные мною растения - я понимаю, что чувствую жизнь, я вижу её, ощущаю каждой своей клеточкой. А, понимая это, я наполняюсь колоссальной силой и уверенностью в том, что не зря живу и не зря делаю то, что делаю. Всё идет от земли… Всё идет от земли», - повторил он.

— «Ну а как же душа, чувства, искусство?», - спросил я, - «Мы же не можем жить, прикованными к земле, не видя, что парит в небе. Образно, конечно. Мы же люди и должны не только банально кушать, но и чувствовать, переживать, создавать какие-то ценности. Наконец, ощущать не только природную, но и душевную красоту, созданную людьми. Как же это?»

— «А-а», - Николай Иванович махнул рукой, - «Пустое… Суета всё это. От безделья суета».

Он взял графин, налил себе рюмку и залпом выпил. Немного помолчав, Николай Иванович продолжил:

— «Тебя, наверное, свербит любопытство, почему я работаю в лесничестве, а не где-нибудь в партийном аппарате? …Хм… Я тебе расскажу, но сразу прошу - жалеть меня не надо, я вполне доволен своей жизнью. Наверное, сама судьба, или кто-то свыше, послал мне случай, чтобы показать моё истинное предназначение в этом мире. Вот так, случайно, я прозрел и увидел, что всё время жил иллюзиями, всё время варился в каком-то надуманном, неестественном котле, жил только для себя, своими заботами и интересами, считая собственные прихоти верхом совершенства человеческих потребностей. Только жаль, что за своё прозрение нам часто приходится очень дорого платить. Мне, правда, повезло, но могло быть всё гораздо трагичнее. Я чуть было не застрелил одного человека, причем ни в чём не виновного. Я даже не помню, как всё это было, потому что был чертовски пьян. Я не знаю, что меня потянуло к ружью, но факт остаётся фактом: я стрелял в одного старика, который случайно оказался рядом. Нет, я его не убил и даже не ранил, но это ничего не меняет. Из-за приступа собственного никчёмного душевного эгоизма я мог убить человека. Это должно было бы стать для меня приговором всей дальнейшей жизни. Со стороны так оно и кажется. А оказалось, что этот выстрел, наоборот, открыл мне дорогу к истине, стал доступом к тому, для чего мы и предназначены жить на нашей суетной планете. Всё это я понял на следующий же день. И все последующие события - партийные собрания, осуждающие речи, статьи в газетах и высказывания в мой адрес, исключение из партии, снятие с должности - казались мне ничтожно мелкими наказаниями по сравнению с тем приговором, что я вынес сам себе. Мне хотелось смеяться в ответ на звонки и сожаления по поводу случившегося, которые скорбным голосом высказывались некоторыми старыми знакомыми. Всё это было полнейшей ерундой, отдающей трупным запахом уже умершего для меня прошлого. Я одним махом, неосознанно, разрубил тот гордиев узел, который беспросветно переплёл все мои тогдашние мучительные и тягостные переживания. Сейчас я понимаю, что так, и только так должен разделываться человек с тем, что его со временем спутывает по рукам и ногам. Жаль только, что мы не хотим замечать этих пут, постоянно стремясь к чему-то несущественному, но кажущемуся значительным, глядя сквозь блаженную пелену юродивого сознания».

Николай Иванович немного подумал, налил ещё каждому по рюмке настойки, и пристально посмотрел мне в глаза.

— «Я вижу, что и ты, как и абсолютное большинство, тоже заражён этой иллюзорной инфекцией, которой когда-то переболел и я. Останься хотя бы на день, сходим на охоту, и я докажу тебе, что все прочитанные тобой чужие мысли и придуманные кем-то интриги не стоят и ничтожной доли того впечатления, которое получаешь, окунаясь в мир естественной жизни, которая существует наяву, а не в воображаемых спектаклях светских представлений, где премьеры случаются по мере сменяемости политической конъюнктуры. Вспомни себя хотя бы лет десять назад… Вспомни, и ты согласишься, что многие твои тогдашние поступки и взгляды сегодня выглядят наивными и ничтожными. Также ты будешь вспоминать и нынешнее существование через тот же десяток лет. Как видишь, всё это преходящее, которое абсолютно не стоит таких колоссальных затрат сил, коих мы тратим на то, чтобы добиться сегодняшних «ценностей» в угоду пресловутой конъюнктуре. А я же за все восемь лет новой жизни не пожалел ни разу ни о чем, потому что жизнь с землей и на земле - это вечная жизнь, которая ценна сейчас так же, как и тысячу лет назад.»

Николай Иванович замолчал. Я, в свою очередь, тоже не знал, что сказать. Я был потрясён. Я никак не мог осмыслить, в чём он так здорово изменился. От прежнего, известного мне человека осталась лишь, пожалуй, та страстная убежденность и категоричность, которой он ранее сражал всех своих оппонентов, добивая их убийственной истиной, исходившей из его безупречной логики, раскрашенной эмоциями возбужденного сознания. Но я интуитивно понимал, что всё это непререкаемо только сейчас, сиюминутно, под действием его личности. Только стоит мне выйти за порог, как все его рассуждения окажутся легко уязвимыми. Однако, сейчас я не знал, чем ему возразить и в чём с ним согласиться.

Я посмотрел на часы и сказал, что, увы, уже пора. Николай Иванович переспросил, не останусь ли я хотя бы на день. Но, поблагодарив, я отказался, сославшись на уйму дел в городе.

— «Ну что ж, жаль», - сказал Николай Иванович, - «Тогда и я пойду. Пойду кормить своих кролей. Ты знаешь, у меня великолепные кроли…».

Он немного задумался и тихо сказал:

— «И, прошу тебя, не говори никому, что видел меня. Всё, что осталось там, для меня навсегда закончилось, а тут начнутся звонки, расспросы... Ну, сам понимаешь».

Я пообещал.

Выходя из дома, он пожал мне руку, но потом вдруг остановил, снова зашел в дом и вынес картонную папку, завязанную крест-накрест тонкой бечевкой.

— «На, возьми! Может быть тебе пригодится. Мне это уже ни к чему». - Николай Иванович усмехнулся и хлопнул меня по плечу.

----------------------------

Я ехал в поезде и вспоминал нашу недолгую встречу. Было непривычное чувство свидания с чем-то неожиданным и непонятным. Растерянность в сознании подспудно подкреплялась ещё и каким-то затаённым чувством жалости к этому человеку, чего я раньше никогда не ощущал и никак не мог осмыслить.

Я открыл подаренную мне папку. Там были исписанные мелким почерком Николая Ивановича листки. Я пролистал их, глядя на даты и понял, что это были личные впечатления Николая Ивановича, которые он записывал на протяжении нескольких лет. Это был не дневник, а именно впечатления, которые основывались не на конкретных событиях, а на чувствах и мыслях отвлеченного характера, как бы пропущенных через абстрактную человеческую душу.

Я взял последний лист, который был датирован числом восьмилетней давности и прочитал последний абзац:

«…Человеческие взаимоотношения настолько сложны, а логика личностных умозаключений настолько запутанна, что естественные и незыблемые принципы одной среды кажутся дикими и непонятными другой, и победить в столкновении образов жизни могут только лишь самые стойкие. Да и те, при всём при том, не застрахованы от случаев, которые меняют нашу жизнь вопреки самым сильным желаниям и устремлениям, вопреки самой стройной и последовательной логике.»

27.12.88 г.

Ю. Алешечкин