Предварил еси его благословениемъ благостыннымъ Пс. 20: 4.
Фанатам большевиков читать запрещено. Ибо безнадежны.
Общеизвестным является довольно печальный факт, что не только рядовые читатели, но и многие филологи не смогут объяснить, в каком смысле употреблено слово “мир” в названии произведения Л.Н. Толстого. Ответ на вопрос, кто виновен в этом, вроде бы лежит под рукой: виновны те не слишком озабоченные судьбами русской культуры реформаторы, которые более 90 лет назад – еще при Временном правительстве – решили упростить орфографию русского языка. Закономерно, что в результате этой реформы язык в значительной степени лишился сакральных корней, питающих его живую жизнь. Оскудел язык – оскудела душа. В самом деле, лозунг “Миру – мир” еще можно в пределах этой орфографии понять, но как понять слова Иисуса Христа, обращенные к ученикам: “Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир” (Иоан. 16: 33)? Возможностями языка определяются возможности понимания. Упрощенный до последней степени язык оказывается неспособным вместить многократно превосходящий его сакральный смысл. Смысл сказанного Иисусом Христом сразу станет ближе, если мы воспользуемся старой, более соответствующей духу русского языка, орфографией: “Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне миръ (εἰρηνη). В міре (κόσμος) будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил міръ”. От того, что мы имеем в виду, когда произносим слово “мир”, зависит наше понимание целого. Но реформаторы, о которых было сказано выше, – персонажи лишь пятого акта разыгравшейся трагедии, сама же трагедия началась намного раньше. Одним из ее участников является и автор романа-эпопеи “Война и мир”, который, как выясняется, несмотря на старую орфографию, тоже путался в словах миръ и міръ, представляющих собой имена совершенно разного порядка: миром целое обусловлено, тогда как міръ еще только должен стать целым. Поэтому вопрос об орфографии, при всей своей очевидной важности, оказывается вторичным по отношению к другому, более существенному вопросу: об именах, об их онтологической природе. - Міром Господу помолимся! – читает слова молитвы в романе Л.Н. Толстого дьякон (т.III, ч.I). Арх. Иоанн (Шаховской) поясняет: “Смысл молитвы этой… не понят Толстым. Не “міром” Церковь молится, а миром – в мире. И вся ектенья эта называется “мирной”. Это значит, что даже в “православный” период приобщенность Л.Н. Толстого к сакральному смыслу имен не была глубокой, чем объясняются его ошибки в изображении “внешнего хода богослужения” 4 и, в конечном счете, – его последующее отпадение от Церкви. Сказанным, однако, вина с тех, кто принял активнейшее участие в кульминации русской трагедии в ХХ веке, не снимается. Вполне предсказуемо реформаторы не ограничились только орфографией. Под гласным или негласным запретом оказались слова – из тех, что не укладывались в рамки отныне обязательных для страны идеологических схем, с помощью которых начинали ковать новое сознание. Слова же – мы это опять понемногу начинаем понимать – вовсе не этикетки на предметах, а неисчерпаемые материки смыслов. Отвергались самые светоносные слова, в результате умолкали самые высокие регистры народной души, зовущие к духовному возрастанию. То, что лишено возможности возрастать, неминуемо разлагается и умирает. Язык – это последняя онтологическая опора и последнее условие существования народа. Последнее – оно же первое. Самое страшное преступление то, которое совершается против языка. Результаты такого преступления избыть труднее всего, а между тем без этого невозможно решить все другие проблемы, которые по отношению к той, первой, – вторичны. Впрочем, были и такие слова, которые, номинально оставаясь, полностью теряли свой высокий сакральный смысл, превращаясь в свою противоположность и даже в карикатуру на самих себя. Так, за долгие годы несвободы, которые исключительно по недоразумению были названы Советской5 властью, мы не только привыкли, но свыклись с выражением “материальные блага”; казалось, что иными они и быть не могут. Не многие понимали, что приучить к такому пониманию слова “благо” – все равно что совершить вивисекцию мысли. Словарь С.И. Ожегова (1973 г.) подает такие значения этого слова: “1. Добро, благополучие (высок.). 2. То, что дает достаток, благополучие, удовлетворяет потребности”. При этом такие производные слова, как благовест, благоволение, благовоние (в значении “ароматическое вещество”), благовоспитанный, благодать (в значении “ниспосланная свыше сила”), благоденствие, благодетель, благожелатель, благой, благолепие, благонамеренный, благонравный, благорасположение, благорастворение, благословить (в значении “воздать благодарность кому – чемунибудь”), благостный, благоусмотрение, благочестие, благочинный, объявлялись устаревшими. К перечисленным нужно добавить те, которые в этот словарь вообще не вошли, поскольку, видимо, предполагалось, что они уже не просто устаревшие, но мертвые: благобоязненный, благобытие, благовозвещать, благовосхвалить (восхвалить по достоинству, а не подхалимничать), благоверие, благоверный (исповедующий истинную веру, а не в навязанном этому слову современном комическом значении), благовещение, благоглаголивый, благогласие, благодавец, благодерзать (ободряться на добрые подвиги), благожительствовать (жить благочестиво), благозаконие, благозвание (заслуженная добрыми делами слава), благолюбие, благомощный, благоплодный, благопотребный, благоприступный, благопутствовать, благосердие, благостыня, благоумиленный, благоумие, благоусердствовать, благохвальный, благоцветный, благочадие, благочтение. Что же вместе с этими прекрасными словами устаревало и умирало? Что вместе с ними, казалось, навсегда покинуло нас? Разумеется, не благополучие, связанное с материальными потребностями, но то, без чего сами материальные потребности не имеют никакого смысла. Все эти и подобные им имена – кровеносные токи, пронизывающие священносимволическим смыслом наш язык. Без них он хиреет, становится анемичным, очень быстро превращаясь в простой инструмент, пригодный лишь для передачи самой элементарной информации. Словари – беспристрастные и неподкупные свидетели свершившегося. Ключ к сакральному смыслу, присутствующему в приведенном выше именослове, мы обретаем в значении слова “благобоязненный” – боящийся Бога. То, что “благо” указывает на Бога и именно в этом указывании обретает свой подлинный смысл, совсем не случайно. Наше “благо” через церковно-славянский язык связано с греческим словом «ηὸ ἀγαζόλ», которое является одним из имен Бога. Именно с этого слова начинает толкование Божественных имен сщмч. Дионисий Ареопагит, обращаясь также и к другим именам: Свет, Красота, Любовь, Экстаз, Рвение, Сущий, Жизнь, Премудрость, Ум, Слово, Истина, Вера, Сила, Справедливость, Спасение, Избавление, Великий, Малый, Тот же, Другой, Подобный, Неподобный, Покой, Движение, Равенство, Вседержитель, Ветхий денми, Святая святых, Царь царей, Господин господ, Бог богов, Совершенный, Единый. Среди этих имен есть и слово „Миръ‟, но нет и не могло быть слова „міръ‟. Весь процесс именования Бога Дионисий Ареопагит называет благоименованием (ἀγαζσλπκίαλ), вовсе не имея в виду, что у этого имени есть какие-то преимущества перед другими, но давая понять, как они соотносятся между собой, поскольку столь же уместно было бы сказать: светоименование, мироименование и т.д. Имена Бога соотносятся не так, что есть Миръ и к нему прилагается Благо как его характеристика или, наоборот, есть Благо, атрибутом которого является Миръ. Тогда как? Ответ на этот вопрос нельзя дать в границах рассудочного, рационального или интуитивного понимания, то есть в границах привычных для новоевропейского человека способов мышления. Поскольку, однако, связанный с ренессансной парадигмой период европейской истории в ХХ веке завершился, постольку вопрос об ином мышлении, в котором выявит свою сущность наступающая новая эпоха, вновь становится актуальным.
Весь ХХ век – это конвульсии того, что осталось от Ренессанса: предел. К ответу на поставленный выше вопрос мы приблизимся лишь тогда, когда наше понимание станет целокупным. Целокупное – значит приобщенное к Целому, к его смыслу. Вопрос о Целом связан с вопросом об Имени, именах. Если мы хотим не оставаться во “тьме кромешной”, но приобщиться к Целому, мы должны не просто пользоваться языком (“пользуется” им и улица и как: с клеймом отверженности), но укорениться в нем, потому что эта укорененность благотворна. Чем глубже будет наша укорененность в языке, тем больше нашему становящемуся целокупным пониманию будет приоткрываться таинственный путеводный свет сакральных имен. Одновременно мы сможем приблизиться к пониманию того, что такое подлинная филология. Онтологическая укорененность в родном языке позволяет уразуметь онтологическую природу других языков, стало быть, учит уважать право другого человека на такую укорененность – в его родном языке. Право на онтологическую укорененность в родном языке – свято, всякое посягательство на него – святотатство. Разговоры о том, что когда-нибудь будет один общий язык – от лукавого. Эти разговоры также шовинистичны, поскольку на самом деле имеют в виду, что когда-нибудь у человечества останется только один наполненный онтологическим смыслом язык, чем подразумевается, что только один этот избранный язык по-настоящему полноценен. Такой сценарий, конечно, столь же кошмарен, сколь утопичен, поскольку все без исключения живые языки не только инструментальны, но в первую очередь – онтологичны: они хранят связь с тем имплицитным языком, который живет в глубине сакрального имени, и являются разными способами его артикуляции. Эту их онтологическую сущность ничто, даже поголовное уничтожение всего народа, упразднить не может.
Имплицитный язык – единственно возможный общий язык для человечества, однако он, являясь источником жизни для разнообразных живых языков, никогда их не заменит, поскольку он, будучи несказанным, не может быть одновременно инструментальным. Родной язык для каждого человека – необходимая пуповина, которая связывает его с онтологическим смыслом общего для всего человечества имплицитного языка. Онтологическая приобщенность к родному языку – важнейшее условие подлинного духовного рождения. Лишь при этом условии мы можем сказать: “Филология есть”, – когда „есть‟ – не просто связка, но реальность присутствия.
