В 50-е годы были важны похоронные церемонии, когда за недорого играли оркестры на духовых инструментах, иногда до 10 музыкантов.
Грянул марш. Значит, выносят тело из подъезда. Конечно, Шопен. Люди сбегаются с соседних улиц пособолезновать и пообщаться. Мобильников нет. Особенно меня трогают не богатые похороны с тремя полупьяными музыкантами, еле стоящими на ногах. Везде же наливают, а похорон по нескольку в день.
Большой клееный барабан с мотанной, перемотанной колотушкой и пронзительными тарелками, большая мятая от постоянных падений музыканта туба и заоблачного звука плачущая труба. Их жалкий вид и несчастных родственников усиливает накал чувств восприятия музыки.
Вышибали из меня горькие слезы и хватают удушающие спазмы, когда на подводу (телегу) накрытую протёртым дырявым ковром, и запряженной голодной лошадкой в траурной накидке и кокошнике, выносят и устанавливают гроб с покойником.
В таком виде пешая процессия двигается по улицам до кладбища. Встречающиеся люди останавливаются и в печали снимают шляпы и шапки, а собаки поджимают хвосты. Потом подводы с лошадками сменились грузовиками с откинутыми бортами. Они должны двигаться с медленными скоростями для поддержания печального хода процессии.
Не всегда это получается, похоронный пеший кортеж бежит бегом вместе с музыкантами. Покойник в гробу подпрыгивает на ухабах, это вызывает всеобщее веселье, собаки с лаем уже бегут стаями, путаясь под колесами и рискуя быть раздавленными. Занавес трагизма и печали спадает. Радостная публика с родственниками после поминок, с песнями расходится по домам, забыв, по какому поводу собирались.
Не редко в наш двор приходили музыканты. Их называют бродячими. Пара скрипок, что-нибудь типа флейты или кларнета и виолончель для усиления трагизма судьбы музыкантов. Тут конечно Бетховен, Моцарт, Бах, Штраус, изредка что-то из Советской музыки. А если бывал хороший аккордеон тогда чардаши, танцы Брамса, Дворжак, а на закуску полонез Агинского. Девочки танцуют. Но, никогда Чайковский или Рахманинов. У музыкантов хороший вкус. Ну, какой Чайковский с Рахманиновым во дворах. Сама обстановка отметает их напрочь.
Вот цыгане не грустят. Три, четыре гитары и скрипочка, а то и две. Парни играют, девушки лихо танцуют и поют. Обязательно «Ай чавалэ, ай ромалэ!» и «Цыганочку» с выходом из-за печки. С демонстрацией техники владения инструментами. Не играют на инструментах, а играются ими. Еще торгуют коваными тяпками, граблями, собачьими цепями, какими-то красками и чудесными рогатками. Тут танцуют и подпевают даже взрослые.
И «бродячие» и цыганские музыканты собирают денежки, им платят. Думаю не много, потому что им дают ещё и еду, и одежду и старые вещи. Они всё берут, рады, и раскланиваются в знак благодарности. Большинство приезжают на скрипучих телегах, запряженных лошадкой. На таких же телегах только в бочках возят керосин. Оповещение о прибытии керосина делается визгливыми охотничьими рожками. Но один дядька умудряется на своем играть не только русские мелодии, но и британских композиторов, на мой взгляд, злоупотреблявших своим рожком, демонстрируя свои охотничьи пристрастия.
Он развлекает детвору замечательной музыкой и сам смеётся нашей реакции. Может быть, он безработный музыкант и подрабатывает на керосине. Керосин покупают в основном дети, взрослые на работе. Когда керосин не привозят, мы бегаем с бидончиками к кладбищу, там стоит целая цистерна. И почему-то не балуемся, керосин не разливаем и не поджигаем. Понимаем опасность.
По вечерам, а то и до глубокой ночи, на подпитии во дворах соседи хором распевают народные украинские и популярные Советские песни, среди них обязательные «Шумел камыш», «Подмосковные вечера», «Мишка, Мишка, где твоя улыбка» и «Товарищ Сталин, Вы большой ученый». Если «Гоп со смыком», то легкая потасовка с мордобоем, а может всё закончиться и серьезной дракой с поножовщиной. Помню, вечером с сестрой увидели соседа, лежащего на газоне навзничь с торчащим ножом в животе. Выжил. В наших дворах жили несколько врачей. Многие из них фронтовики. Милицию могут и не вызывать, само, как то улаживалось.
Послевоенная амнистия актуализировала жанры уголовно-тюремного искусства. Сложную в понимании «феню», бандитские ножи с кольцом и наборной ручкой, блатные песни. Я узнаю освободившихся по характерному говору, фиксе с дыркой, для более смачного плевка, бриолину в волосах, специфической одежде, черно-белым туфлям, и еле уловимой пританцовывающей походке.
По играм «в стеночку» и картежным, в очко или секу, часто сопровождающимися руганью и драками. Кто-то или передергивает, или играет краплеными, мошенники легко отличаются побитыми лицами. А ещё по специфическому холодку в моем позвоночнике. Ранними утрами перед моим окном, с водкой и простой закуской, на канализационном люке, под аккомпанемент балалайки и гармошки исполняются песенки соответствующего репертуара.