Любой желающий может открыть в себе талант, важно только вывести себя на соответствующую платформу бытия, где кроется потенциал высшего порядка, способный трогать сердца людей. Гений вдохновляется ВНЕШНИМ миром, но СИЛУ творения он всегда черпает ИЗНУТРИ, чтобы нести её человечеству. Работа гения ценна не столько мастерством и филигранностью, сколько потенциалом, который она излучает. И как подтверждение этой мысли здесь можно привести пример, когда технически сложные и мастерски выполненные полотна неизвестных художников не несут той ценности, которую замыкают на себе, на первый взгляд простые, но гениальные работы Рериха или Мунка.
В романе «Анна Каренина» Л.Н. Толстой довольно обстоятельно описывает соприкосновение графа Вронского с искусством и делает он это не просто так, а для того, чтобы еще ярче обозначить его природу. На отдыхе в Италии, Вронский пытается найти себя, открыть новую грань своей личности и, наконец, его выбор падает на живопись. Если заострить на этом факте внимание, то очевидно, что делает он это со скуки, от некой маячащей поблизости тоски, которую ему важно срочно разогнать и наполнить этот внутренний вакуум. Важным здесь является то, что плохого в этом ничего нет, но это не путь гения. Гений никогда не размышляет на предмет чем бы себя занять и где себя задействовать.
Природа гениальности это нечто другое. Это «особое чувствование», которое не может томиться внутри и всегда требует выхода наружу подобно вулканической лаве. У гения не работает принцип поиска себя, он сначала создаёт себя, а потом эта ступень, это новое качество в нём, начинает творить, вопреки любой критике, внешнему сопротивлению, отсутствию признания и прочим аспектам. Гений пока не выплеснет из себя творение в виде шедевра, будет в буквальном смысле плохо функционировать и неважно себя чувствовать. Ему как бы необходимо разродиться актом творчества и только тогда он придет в норму и получит удовлетворение.
Вронский далек от описанного выше процесса. Его соприкосновение с творчеством происходит слишком поверхностно, машинально, подобно обучению какому-либо навыку. Он видит живопись исключительно как проявление блестящей техники и не более. Иными словами, распознавать за предметами искусства нечто большее, чем просто изображение, для Вронского недоступно. У него неполное восприятие этого процесса, будто он вместо куба видит только квадрат.
В противовес Вронскому Толстой раскрывает образ художника Михайлова, который предстаёт как самородок, жадно впитывающий из внешнего мира самые интересные детали и нюансы, складируя их у себя в памяти, чтобы потом смешивать это в недрах своей фантазии и создавать новые лица. Михайлов будто из другого теста, с другой планеты. У него не игра в созидание, не копирование, а созидание истинное, по-настоящему.
В чем же отличие этих двух людей друг от друга? Почему истинный акт творчества недосягаем для Вронского? Для ответа на этот вопрос стоит вспомнить о своде правил, которыми руководствовался этот персонаж по жизни. Особенно красноречиво говорит за себя фраза «нужно заплатить шулеру, а портному не нужно» и «нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять». Из этих ориентиров можно решить, что вектор развития этого человека взят на вырождение. Эти жизненные схемы в него заложила его мать, а в неё в свою очередь, её предки. Иными словами, речь идет об угасающем роде, духовно обмельчавшем, в котором весь исходный живой потенциал давно выкуплен обслуживанием материальных благ.
Вронский уже давно бессознательно презирает созидание, просто самим фактом следования своему своду правил, в котором созидающие люди занимают низшую ступень. Именно поэтому процесс творения плотно закрыт для него.
Вронский родился в семейной системе, которая с малых лет обучила его добывать потенциал извне, а такой потенциал, не идущий изнутри, а присвоенный от других людей, не даст истинного творческого проявления. Вронский, разумеется, сможет нарисовать картину, но он её искусно срисует, а не придумает. Его работы не смогут иметь силу шедевра, так как он никогда не сможет зашить в неё потенциал. Ему нечего вложить в картину кроме техники, потому что у Вронского в наибольшей степени активирована инстинктивная животная природа, а в ней нет условий для созидания высшего порядка. Вронский сам разрушитель, причем сильной масти. Это его подсознательный выбор, оставленный ему в наследство его предками
Гений вкладывает в работу не технику, а именно потенциал, как часть его особенного бытия, к которому он пришел, проделав сложный жизненный путь. Созидатели создают себя сами, либо их лепят разрушители через психологическое уничтожение. Во многом, это их выжившие некогда жертвы. Гениальность всегда знает истину, но не может говорить о ней открыто. Это невозможно, так как истина последнее, о чем хотят знать люди. Гений зашивает свое знание в шедевры через полотна, книги, фильмы, музыку. Его истина трогает их души и прокрадывается к ним в обход ума. Это то, что угадывается экспертами, ценителями и получает масштабное признание. Это код вечности, который важно разгадать.